Афродита на сквозняке

Женщина, если верить глянцевым журналам, рождена для любви, роскоши и восхищения. Мы покупаем кружевное белье стоимостью в крыло от самолета, мы тратим часы на эпиляцию, чтобы наша кожа была гладкой, как шелк, и мы свято верим, что наша чувственность способна управлять миром. Эта пьянящая, сладкая иллюзия собственной сексуальной власти работает безупречно. Ровно до того момента, пока на сцену не выходит кот.

Моего пушистого сожителя зовут Иннокентий. Это шестнадцатикилограммовое воплощение абсолютного, неразбавленного патриархата окраса «перец с солью». Иннокентий не просто живет в моей квартире — он ей владеет. В его повадках сквозит ледяное высокомерие британских лордов и суровая беспощадность викингов. Он твердо знает, что я здесь — просто обслуживающий персонал с приятным запахом духов, чья главная функция в пищевой цепи — вовремя открывать баночки с тунцом.

Долгое время у меня оставалась крошечная территория свободы и интима. Этим последним бастионом женской независимости была ванная комната. Место, где можно скинуть с себя не только одежду, но и социальные маски, остаться наедине со своим телом и почувствовать себя героиней эротического фильма, которую вот-вот должен навестить знойный любовник.

Я подошла к вопросу защиты своих границ серьезно. В дверь ванной была врезана солидная итальянская защелка. Я верила в итальянцев — уж они-то знают толк в страсти и закрытых дверях. Как выяснилось, итальянские инженеры ничего не знают о законах аэродинамики и целеустремленности сибирско-британских метисов.

День икс настал в пятницу. Я готовилась к романтическому вечеру. Свидание было назначено на восемь, а пока у меня было время на сакральный ритуал. Я набрала полную ванну горячей воды, добавив туда масло иланг-иланга — признанный афродизиак, обещающий пробудить дремлющие вулканы страсти. Я зажгла свечи. Их неровный свет мягко играл на кафеле.

Я медленно опустилась в воду, чувствуя, как густая, пушистая пена нежно обволакивает мои бедра. Вода приятно обжигала кожу. Я вытянула ногу, любуясь идеальной, абсолютно гладкой линией икры. Капля воды медленно, дразняще скользнула по шее, пересекла ключицу и устремилась вниз, в ложбинку груди. Я прикрыла глаза, эротично прикусила нижнюю губу и выгнула спину, чувствуя себя настоящей Афродитой, рождающейся из морской пены. Внутри разливалось теплое, тягучее предвкушение ночи...

Раздался металлический щелчок.

Итальянская фурнитура жалобно хрустнула и сдалась под напором шестнадцати килограммов циничной пушистой массы. Дверь со скрипом отворилась.

В томную атмосферу иланг-иланга и разбуженных вулканов страсти немедленно, как ОМОН на студенческую вечеринку, ворвался холодный коридорный сквозняк. Он хищно сдул пену, обнажив мои колени, и лизнул грудь ледяным языком. Мои соски мгновенно затвердели — и отнюдь не от любовного томления. Я вздрогнула, открыла глаза и посмотрела в дверной проем.

На пороге сидел Иннокентий.

Он не собирался входить. Ему была противна сама идея мокрой шерсти. Он просто сидел, аккуратно обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня.

В этом взгляде не было ни капли мужского обожания. В нем плескалась холодная, вековая экзистенциальная скука. Иннокентий смотрел на мокрую, съежившуюся в воде женщину, которая еще секунду назад мнила себя богиней секса, а теперь инстинктивно пыталась прикрыться розовой мочалкой. В его желтых, немигающих глазах читался кристально чистый приговор всей моей женственности.

«И вот ради этого, — отчетливо транслировал его взгляд, блуждая по моим мурашкам, — ты терпела горячий воск в зоне бикини? Вот это бледное, дрожащее земноводное без грамма шерсти рассчитывает сегодня на продолжение рода? Какая невыразимая пошлость».

Он смотрел на меня так, словно я была не роковой соблазнительницей, а куском плохо ощипанной птицы, который по недоразумению положили размораживаться в теплую воду.

Иннокентий выдержал МХАТовскую паузу. Дал мне время осознать всю глубину своего эротического фиаско. Затем медленно моргнул, брезгливо дернул левым ухом, развернулся и с достоинством уходящего в закат евнуха удалился в сторону кухни.

Дверь, разумеется, осталась открытой нараспашку.

Сквозняк окончательно выдул из ванной остатки тепла, аромат афродизиаков и мою сексуальную уверенность. Я сидела в остывающей воде, слушала хруст сухого корма в коридоре и понимала, что вечер безнадежно испорчен.

С тех пор мои водные процедуры лишены всякого романтического флера. Я моюсь быстро, по-армейски. Потому что невозможно чувствовать себя Клеопатрой, томно поглаживая бедро, когда ты точно знаешь: в любой момент дверь откроется, потянет холодом, и пушистый аудитор придет проверить, насколько жалко и нелепо ты выглядишь сегодня без одежды.