Генеральное признание в любви к пану Гашеку

Пока здесь нет ничего из сочиненного мною, опубликую мысли кое о чем из прочитанного.

Бессмертие – это всего лишь вездесущность во времени.

Г. Мелвилл. Моби Дик, или Белый Кит

Трудно писать о книгах, которые очень любишь и о которых все уже сказано другими. Роман о Швейке – моя главная и, пожалуй, первая литературная любовь, а заодно и утешение во всех скорбях, которых с возрастом, как и у любого, неизбежно становится больше. Автор его не ставит всерьез, без глумлений, ни одного философского вопроса, но зато дает ответы и на те вопросы, что были заданы, и на те, что не были, и на те, что никому и в голову не пришло бы задавать, – ответы порой грубые, непритязательные, но какие же, страшно подумать, уместные и подходящие ко всему бессмысленному и слепому, что треплет и мотает по земле всякого отдельно взятого человека, чья жизнь, как говаривал Швейк, ни черта не стоит.

Швейковские похождения – неисчерпаемый пласт бытия, разомкнутого во времени и пространстве. Вчера и сегодня, пять лет назад и под нынешний новый год, в самые темные и трудные дни передо мной снова и снова появляются все те, кто по воле автора навеки обречен ехать на фронт, шагать под конвоем, сутками не вставать из-за стола в трактирах, терпеть добавочный клистир и сосуществовать под одной обложкой. Давайте взглянем на кое-кого из них еще раз, пока их общая неразрешимая история, лишенная положенного всякому приличному повествованию исхода, не покатилась опять по закольцованным рельсам, проложенным из 1914 года в бессмертие и обратно.

Очень жаль, что мы никогда не узнаем, как звали вольноопределяющегося Марека, хоть он и не единственный, кого постигла такая участь: в тексте у большинства персонажей нет имен, одни только фамилии. Марек, бывший студент классической философии, балагур, сочинитель и разгильдяй, был со мной, когда на исходе третьего часа ночи мой карандаш рвал бумагу, а руки мерзли от ужаса перед последним в жизни экзаменом. Вместо того, чтобы в судорожном бессилии писать ответ на еще один вопрос, я перечитывала главу о великих зоологических открытиях, явленных миру в арестантском вагоне, и нас с Мареком – вопреки всем законам логики – пронесло.

По-своему мил, трогателен и вовсе не так уж прост кадет Биглер, начинавший путь на страницах романа незамутненным юнцом, авансом приписавшим себе всевозможные подвиги на полях сражений и даже выдумавшим про запас целый список заглавий для своих мемуаров. Жаль, нельзя сказать наверняка, что вышло из него в итоге.

Поручик Лукаш, чуть ли не единственный герой с прописанным внутренним миром в произведении, жанр которого формально не предполагает погружения в глубинную суть персонажа, – воплощенный образец непротивления злу насилием. И неважно, по слабости характера ли, по доброте ли душевной, по стечению ли обстоятельств. Советские авторы предисловий, послесловий и всякого рода комментариев, сопровождавших серьезные издания, в поиске унылых сравнений нередко называли господина поручика неудавшимся Дон Кихотом и – видимо, из общей неприязни к старорежимному офицерству – предлагали читателю испытывать к нему легкое презрение. Я вот не испытываю ни легкого, ни другого, а напротив – питаю симпатию и глубокое сочувствие. Уже одно то, что он ни разу не поднял руки на Швейка (и на Балоуна заодно), хотя и собирался, исчерпывающим образом говорит о нем все. И еще – что он не застрелился. За время знакомства со своим подчиненным Лукаш, в прошлом не брезговавший лупить денщиков, явно вырос духовно и многое понял, и я с теплотой вспоминаю о нем всякий раз, когда приходится терпеть, стиснув зубы и не задаваясь вопросом "за что?". Его дальнейшую судьбу автор тоже забрал с собой в могилу, но как же хочется верить в то, что он вернулся с войны живым и долгие годы после продолжал выслушивать Швейковы бредни, встречаясь с бывшим ординарцем просто так, по дружбе.

Благодаря трудам уважаемых исследователей и энтузиастов сегодня нам доступно немало информации о прототипах геров. Вот они, существовавшие на самом деле и поневоле ставшие литературными персонажами: поручик Рудольф Лукас, впоследствии капитан и майор, по свидетельствам современников – отличный офицер и на редкость порядочный человек, вовсе не страдавший избыточной слабостью к женскому полу; его обаятельный и болтливый денщик Франтишек Страшлипка, попавший вместе с Гашеком в русский плен; фельдфебель Ян Ванек, который был награжден за храбрость; капитан Винченц Сагнер, отличившийся в боях; кадет Ганс Биглер, после знакомства с романом уже в немолодом возрасте сам, и не без иронии, написавший о себе в газету. Все они пережили войну, и дальше у каждого из них была своя судьба, узнать о которой можно в сети (к сожалению, по большей части на иностранных ресурсах, но есть и заслуживающее внимания современное русскоязычное исследование – комментарий к русскому переводу романа, выполненный Сергеем Солоухом). Многие исследователи сходятся на том, что автор наделил некоторых своих героев – того же Биглера – не самыми приятными чертами, раздав им при этом имена реальных людей, подобных черт не имевших. Плохо ли это? Да, наверное, не слишком хорошо. Но жизнь – загадочная штука, а то, что после, до и за ее пределами – вообще никому не ведомо, так почему бы не представить, будто годы спустя все они где-то далеко от нас повстречались и с автором, и друг с другом, и со своими литературными двойниками – и как-нибудь между собой разобрались?

Может, и к лучшему, что роман остался неоконченным, учитывая всю неоднозначность дальнейших исторических событий и гипотетическую возможность появления Швейка со товарищи в рядах Чехословацкого корпуса или где-нибудь еще. Герои, не проникая за грань вымысла, остаются литературными персонажами, и у читателя нет большой нужды оценивать их поступки согласно собственному представлению об исторической справедливости.

"Швейк" в глубине своей – печальная и очень страшная книга. Но смешная до заикания, этого не отнять. Как бы там ни было, я бесконечно люблю их всех, даже полковника Шредера, пусть он и знаменит лишь тем, что вляпался пальцем в кошачий помет. И самого пана Гашека, который стоит где-то между Швейком и Мареком и сквозь столетие глядит на нас грустными, несмотря на все лукавые ухмылки на письме и в жизни, глазами. Кстати, сегодня исполняется ровно 137 лет со дня его рождения. И он, и Швейк, и случайные люди неблизкой теперь уже эпохи, которым по некоей причине суждено было попасться под руку автору и стать героями романа, давно вошли в вечность, где и пребудут.

И так далее. Несомненно.

30.04.2020

Прим. 1: портреты героев взяты из книги "Jaroslav Hašek: A Study of Švejk and the Short Stories" (Cecil Parrott, 1982).

Прим. 2: возможно, эту заметку следовало бы поместить в рубрике "Отзывы и критика", но мне пока не удалось понять, касается ли размещенное в ней только материалов АТ, или можно писать о книгах вообще.

Прим. 3: пан Гашек – вдруг кто-то не знает – родился 30 апреля, так что публикация почти по поводу :)