"Гранатовый браслет" Куприна: настоящая любовь или нечто иное?

Есть у меня цикл статей с разбором текстов из школьной программы. И рассуждениями о том, подходит для изучения текст или не подходит. Так вот, почему бы и не запустить зубы глубоко в «Гранатовый браслет»? Внимание, господа. Сейчас я буду бомбить. Возможно, избивать автора битой своей критики. 

Потому что повесть эта изначально смотрится очень проблемно и спорно, а после того как состарилась – начала смотреться в разы хуже. И если кто-то меня спросит, годится ли она к изучению в 10-11 классах – я отвечу: нет. А потом соберусь с силами и замечу, что так-то годится, но с очень сильными комментариями со стороны преподавателя – и я не имею в виду обычную литературоведческую критику, построенную на придыхании в сторону позиции Куприна. Я имею в виду всестороннее рассмотрение и вопрос – что мы по-настоящему видим в тексте, без авторской позиции. 

Потому что, дорогие мои читатели, автор романтизирует преследование женщины и выдаёт одержимость за любовь путём подмены понятий. Причём, делает это напрямую, с резонёрством и озвучиванием позиции через генерала Аносова, главную героиню Веру Шеину и даже мужа героини Василия. Не верите? 

Ну, давайте я вам озвучу свою позицию, с цитатами и размышлениями о любвях. А потом вы скажете, как вы относились в школе / относитесь сейчас к идее вечной, чистой, бескорыстной, настоящей любви. И видите ли вы её в повести Куприна. 

Но сначала вместо эпиграфа... 

«Любить значит страдать. Чтобы не страдать, надо не любить, но тогда будешь страдать от того, что не любишь.  Поэтому любить значит страдать, но не любить тоже значит страдать, а страдать значит страдать. Чтобы быть счастливым, надо любить, значит, надо страдать, но страдание делает человека несчастным, поэтому чтобы быть несчастным, надо любить, или любить, чтобы страдать или страдать от избытка счастья. Жалко, что ты за мной не записываешь».

«Любовь и смерть»

Для начала повторюсь, что изучают произведение обычно в 10-11 классах, но так-то это лежит на плечах того, кто программу выстраивает, так что могут и пораньше. В Беларуси в 9-х, если не ошибаюсь. 

Написана повесть в 1910 г., так что это вам не начальный романтизм, как сто лет тому назад – тут у нас Серебряный век уже не в двери стучится, а все дверные и оконные проёмы выломал. 

Напоминаю, о чём. 

Княгине Вере Шеиной вот уже восемь лет пишет какой-то мелкий чиновник. Два года написывал основательно и о любви, теперь вот по праздникам, и о любви молчит. Княгиня замужем вот уже шесть лет как. Но тут Желтков присылает ей гранатовый браслет. Муж и брат Веры наносят Желткову визит, он звонит Вере, а после стреляется с письмом, полным благоговения. И вот тут-то Вера осознаёт, что мимо неё прошла ТА САМАЯ ЛЮБОВЬ. И она заказывает играть ту самую музыку, которую Желков попросил сыграть. И плачет, потому что слышит в ней «Да святится имя твоё!» - и потому что Он её теперь простил. 

Ну, а теперь мы немножко тряханём этот романтичный флёр и посмотрим, как состарилось произведение. То есть взглянем на него глазами современного человека. Прежде всего -  каким образом автор представляет себе Ту Самую Любовь? Тут у нас есть практически резонёр – генерал Аносов. Который выражает позицию, после проводимую автором последовательно во всём произведении: 

«А где же любовь-то? Любовь бескорыстная, самоотверженная, не ждущая награды? Та, про которую сказано — «сильна, как смерть»? Понимаешь, такая любовь, для которой совершить любой подвиг, отдать жизнь, пойти на мучение — вовсе не труд, а одна радость. Постой, постой, Вера, ты мне сейчас опять хочешь про твоего Васю? Право же, я его люблю. Он хороший парень. Почем знать, может быть, будущее и покажет его любовь в свете большой красоты. Но ты пойми, о какой любви я говорю. Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчеты и компромиссы не должны ее касаться». 

Вот оно чё, Иваныч. Никакого быта, носков, растяжек, запаха изо рта, притирок и компромиссов. Сплошная тайна и бабочки в животе. И трагедия. Тут у нас следует два примера. В одном молоденький офицер ради одного слова бросившей его любовницы попытался устроить «Анну Каренину» и кинуться под поезд – отделался потерей кистей, а после помер в бродяжничестве. 

Второй – это когда отважный военный офицер так любил жену, что изо всех сил берёг её любовника, а тот возьми да и помри всё равно. Ну и насколько была любовь в первом случае? А там страсть в чистом виде, с одурением, торчанием под окнами, почернением от горя и прочим. 

А во втором… ну, вот мы знаем красивые слова – созависимость и абьюзер. И в плане пренебрегаемого мужа и жестокой жены – это укладывается просто на удивление. 

Как така любовь? Но трагедия есть, этого не отнимешь.

Теперь давайте посмотрим на Желткова и его методы ухаживать. Как романтично, как трагично, да? 

«Очевидно, он постоянно следил за ней, потому что в своих письмах весьма точно указывал, где она бывала на вечерах, в каком обществе и как была одета. Сначала письма его носили вульгарный и курьезно пылкий характер, хотя и были вполне целомудренны».

Всякой ведь женщине такое понравится, а. Бу! Это я, твоя настоящая любовь, не бойся!

«— Трудно выговорить такую... фразу... что я люблю вашу жену. Но семь лет безнадежной и вежливой любви дают мне право на это. Я соглашаюсь, что вначале, когда Вера Николаевна была еще барышней, я писал ей глупые письма и даже ждал на них ответа. Я соглашаюсь с тем, что мой последний поступок, именно посылка браслета была еще большей глупостью. Но... вот я вам прямо гляжу в глаза и чувствую, что вы меня поймете. Я знаю, что не в силах разлюбить ее никогда...»

Это такая вежливая любовь с раздачей прав – всего-то письма писал, где описывал, в чём и с кем она была. Ну, браслет прислал. У него же право. И с ним ничего не поделаешь! 

«Заключить меня в тюрьму? Но и там я найду способ дать ей знать о моем существовании».

Ну, вежливая же любовь, вы чего! Точно не одержимость. Желтков проверял. 

«Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я проверял себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которою богу было угодно за что-то меня вознаградить».

Напоминает мне момент из «Записок психиатра» Малявина, где больная каждое утро смотрела в зеркало. На дуру непохожа, нравится себе – значит, нет у неё обострения. 

«Восемь лет тому назад я увидел вас в цирке в ложе, и тогда же в первую секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся красота земли...»

Вообще не одержимость, не поэтическая увлечённость. Он её как личность любит. Как её саму, а не как какой-то воображаемый образ. Правда же, да?! Это то самое, с первого взгляда и слова… хотя они ж ни разу не разговаривали. 

«Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом». 

Ну, вот и слово прозвучало. У него околобредовое состояние, у бедолаги. Он себе из один раз виденной женщины идеал соорудил. И попёр ему поклоняться изо всех сил. Даже реликвии добыл. 

«Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл. Вы его забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, — о, как я ее целовал, — ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при выходе... Кончено».

И всё было бы, в общем-то, нормально, потому что у нас тут несчастный, больной человек, который зафиксировался на княгине. Может, он слишком много романтических книг прочитал, может, поэм про рыцарей. Или склад ума такой. Так-то он тихонький, если б пришёл с ножом было бы менее романтично, но не-е-ет, это же не о том, это же не явления одного порядка, правда же? Ну, знаете, преследование… записки, «а я видел, в чём ты была», постоянная слежка, письма, подарки… не-не-не, он тихий, значит – можно романтизировать. 

Сам по себе Желтков довольно странный товарищ, у которого даже минимального вкуса нет: он меняет старинный серебряный браслет на дутый золотой, к которому гранаты идут плохо. Это безвкусица, ради которой он ещё и казённые деньги потратил. Но на алтарь воображаемого божества не жаль. 

«Он был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами».

«Все камни с точностью перенесены сюда со старого серебряного браслета, и Вы можете быть уверены, что до Вас никто еще этого браслета не надевал».

Но ладно. Может быть, я слишком сильно натягиваю сову нашего времени на глобус времени автора? Может, это у нас тут – фу, стремный сталкер, а у них-то получать такие подарки и письма было нормально? 

Нет. Выходка с браслетом действительно возмутительна – слать замужней женщине подарок! Желтков, кстати, думает, что его ещё и гости увидели. И стыдится самого браслета, а о репутации своего божества как-то не задумался. 

Брат Веры обозначает это напрямик: 

«Если бы такую выходку с браслетом и письмом позволил себе человек нашего круга, то князь Василий послал бы ему вызов. А если бы он этого не сделал, то сделал бы я».

Фух. Ну что ж, Желтков растратил деньги, к нему приходят муж и брат Веры, но главное – по телефону она сама говорит, что ей это всё надоело, и надо уже закончить. Желтков принимает это за прямое указание и с благоговением стреляется. Завещав повесить браслет на икону, что оооочень намекает. Собственно, именно как иконе он Вере и поклонялся, о чём говорят и многочисленные «Да святится имя твоё» в конце. 

И всё бы было хорошо, да. Если бы нам не пытались это состояние выдать за настоящую любовь! 

«Почем знать, может быть, твой жизненный путь пересекла настоящая, самоотверженная, истинная любовь», — вспомнились ей слова Аносова.

Притом, автор продвигает эту мысль всячески. Великую трагедию Желткова сначала понимает муж Веры – сочувствует, разрешает позвонить-написать. Потом автор раскрашивает чиновника в краски величия: 

«Глубокая важность была в его закрытых глазах, и губы улыбались блаженно и безмятежно, как будто бы он перед расставаньем с жизнью узнал какую-то глубокую и сладкую тайну, разрешившую всю человеческую его жизнь. Она вспомнила, что то же самое умиротворенное выражение она видела на масках великих страдальцев — Пушкина и Наполеона».

Великий страдалец, тайна (мы помним, что любовь должна быть величайшей тайной и трагедией), сравнение с Пушкиным и «мы все глядим в Наполеоны». И наконец контрольный: 

«В эту секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее. Она вспомнила слова генерала Аносова о вечной исключительной любви — почти пророческие слова».

Почти пророческие слова, которые пророческими сделал автор, да-да-да. А теперь я с этими пророческими словами поспорю. 

Желтков не любит Веру. Пусть даже он сам считает любовью, очевидно, что это – одержимость, переходящая в поклонение. Это его больная фантазия из живой женщины идола сделала. Почему? Да потому что он её не знает. А это только собака в мультике так может: «Я вас ещё не знаю, но люблю уже» («Вверх»). А когда ты человека не знаешь, а любишь – это может быть чем угодно: первичный импульс, влюблённость, тополиный пух-жара-июль, первый поцелуй и закон противоположности… Но вероятнее всего – это фантазия. Образ, созданный сознанием, которому ну очень хочется кого-то обожествить и возвести в небесные создания. 

Ни разу Желтков не видел Веру в дурном настроении. Даже без красивого платья. В критические дни. Больной. В хандре. Ни разу не спорил с ней. Не делил с ней горе. Он вообще с ней разве что украденный платок разделил. 

Легко любить идеальную фантазию, когда трагедия заключается в её недоступности. Это же любовь к Галатее! Сам вылепил, а получить не можешь. А вот когда делишь с человеком всё каждый день, когда не даёшь себя перемолоть быту, когда ты с ним в болезни и здравии, в горе и в радости, когда знаешь его уже как облупленного, находишь компромиссы, которые так не нравятся Аносову – вот это любовь. Потому что нам же так и не сказали главного в произведении, не так ли. «Идеальная» любовь, любовь-тайна, любовь-трагедия может быть только однонаправленной. Неразделённой. Не может быть любовь-трагедия взаимной – иначе перестанет быть трагедией и потеряет свою остроту и привлекательность для романтика-Аносова и тени автора за ним. 

В общем, всё по Вуди Аллену. 

Видел ли Куприн настоящую любовь? Ту, которая долготерпит, милосердствует, не превозносит, не мыслит зла, не раздражается, не бесчинствует, всё переносит? (из 1-го послания к Коринфянам). Думаю, не мог не видеть. Всегда есть эти прекрасные пары, которые проходят годами рука об руку. И даже быт делают радостным. Есть старички и старушечки, которые словно срастаются воедино с годами и трогательно заботятся друг о друге. Есть люди, которые не бросают своих партнёров в беде, болезни, нищете, проживают с ними чудовищные трудности – и каждый день упорно зарабатывают право, чтобы о них сказали – «Вот это любовь». В истории есть множество захватывающих примеров любви. И Куприн не мог не видеть и не знать об этом в сорок-то годочков и с его насыщенной биографией. 

Но решил написать так. 

И ведь самое забавное – по-настоящему любит Веру её муж, насмешник Вася. Который весь такой вроде как холодноватый и больше друг, а на деле – плечо подставит, поймёт чувства, посочувствует даже Желткову, стойко держится рядом с женой, хотя нет детей – и вон, даже проститься понимающе отпустил. Чтобы жена потом порыдала о настоящей любви, угу. 

Не в первый раз встречаю мысль, что такое мог написать только мужчина. Может, и так, но мужчинам Куприн тут тоже здорово подгадил. Вы только прочтите: 

«Я даже больше скажу: я уверен, что почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм. Пойми, она целует, обнимает, отдается — и она уже мать. Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни — всю вселенную! Но вовсе не она виновата в том, что любовь у людей приняла такие пошлые формы и снизошла просто до какого-то житейского удобства, до маленького развлечения. Виноваты мужчины, в двадцать лет пресыщенные, с цыплячьими телами и заячьими душами, неспособные к сильным желаниям, к героическим поступкам, к нежности и обожанию перед любовью. Говорят, что раньше все это бывало. А если и не бывало, то разве не мечтали и не тосковали об этом лучшие умы и души человечества — поэты, романисты, музыканты, художники?»

Мечтали, тосковали, превозносили. А любовь как-то… просто жила, думаю. Жила где-то рядом с ними без трагедий, без тайн, без романтического флёра. А иногда, может быть, с трагедиями и тайнами. Но без спецэффектов, о которых так мечталось лучшим умам, вероятно. Жаль, что они разминулись – ну, а в данном случае, как мне кажется, они с повестью Куприна очень далеки друг от друга. 

А как кажется вам?