За чаем. Кукла.

 Мы сидели на кухне. Чай был крепкий, с мятой, из треснутой кружки, которую тётя никому не даёт. Дождь за окном наводил тоску. Тётя отхлебнула, поставила кружку и вдруг сказала: – Может, и не буду я это рассказывать. Но если молчать – оно внутри гниёт. Так что слушай. Только не перебивай. И чай не расплескай. Она помолчала.

 – Было это в конце девяностых. Я тогда ещё в районный центр за хлебом и колбасой ездила. Магазин там один был

 – «Продукты» назывался, с жёлтой вывеской. Ты не помнишь, маленький был. Приезжаю. Солнце печёт, аж асфальт плавится. И тут… ну, ты поняла. Приспичило.

 Я огляделась. Туалет при магазине? Внутри, думаю, нет, закрыт. Иду на задворки. Там будка. Обычная летняя будка. Деревянная, покосившаяся, дверка на проволочной петле. Захожу. Темно, воняет. Делать нечего. Села. И… не знаю, зачем глянула вниз. Обычно не глядят. А тут будто кто шепнул: посмотри. Гляжу – а там тельце. Маленькое. Беленькое. Я сначала думаю: кукла. Ну бросили девчонки какого-то резинового пупса. Руки-ноги – как у куклы. А потом приглядываюсь. У куклы веки крашеные. А у этого – нет. Ресницы есть. Настоящие. И я поняла. Я как заору. Выбегаю.

 Кричу: «Люди! Там ребёнок! Живой, может? Вытащите!» Мужики подбежали. Один смелый был, полез. Достали. Это была новорожденная девочка. Вся в этом… ну, в дерьме. Но маленькая. Крошечная. Кулачки сжаты. И почти не пахла ещё. Понимаешь? Ребёнком пахло, а не смертью. Я и подумала: может, живая. Но нет. Вызвали милицию. Приехали. Помню, один лейтенант молодой, как увидел – побледнел, отошёл к машине и закурил. Три пачки выкурил, пока оформляли. Надежда была, что мать найдут. Думали, может, из роддома украли. А оказалось – своя мать, тут же, в двухэтажках через дорогу.

 – А вы, – говорю, – откуда знаете? Тётя подлила чаю, покрутила ложку в чашке, будто что-то выуживала.

 – А я сама к следователю ходила. Всё спрашивала: кто? зачем? почему не подкинули, если не нужна? Я же бездетная. Мы с твоим дядей сколько лет Богу молились – ноль. Я бы эту девочку в шёлк запеленала. Я бы её… – голос у тёти сел.

 – Ладно. Нашли её быстро. Женщина эта жила в тех двухэтажках. Вроде и нормальная. Уже были дети. Но живот у неё пропал – соседи заметили. Стали спрашивать: «Ты где родила?» А она молчит. И мужа подозревали. Говорили, это он задушил, а она на себя взяла. Потом экспертиза показала – у девочки в горле вата. Понимаешь? Ватой забили. Кто-то сунул в рот, в горло, прямо после рождения. Грязная вата. Серая. Это не муж сделал. Это она сама. Или они вместе, но факт – она призналась.

 – Значит, она и призналась, – говорю. – Да не в этом ужас, – тётя поставила кружку и посмотрела мне прямо в глаза. – Ужас в том, что это у неё система была. Я тогда долго выть хотела. Причитала. Дома у себя в огороде ходила и вслух говорила: «Господи, лучше бы мне на крыльцо принесли. Положили бы в коробке – хоть в картонной – и ушли. Я бы не спрашивала. Я бы вырастила. Я бы вынянчила. Зачем убивать? Зачем в дырку бросать?»