Шишковисты VS карамзинисты: немного о битве за чистоту языка

Я тут уже рассказывала про адмирала-министра-псевдолингвиста-пуриста Шишкова и его устав цензуры. И проскочила у меня фраза, что надо бы подробнее о том, как поссорились шишковисты с карамзинистами. То бишь, у нас тут «полемика о старом и новом слоге», а по сути — жесточайшая заруба языковых пуристов (выступающих за чистоту языка любителей национального, старинного, исконного) — с прогрессивными. Я тут пойду по простейшему пути — сперва дам общую характеристику, а потом накидаю всяких забавных фактов, чтобы было не системно и научно, а так — забавно и познавательно.

В программе: Глинка, арбуз + горящая Москва, битва литературных масок, вкусоборчество, эпиграммы, «Утехи меланхолии», чутка галлофобии.

Сама полемика наиболее остро разворачивалась в 1810-е гг., но по факту её отголоски и до конца 19 в. дотянулись, поскольку вылились в спор славянофилов и западников.

С одной стороны была патриотичная стародёжь в обществе «Беседа любителей русского слова»: Шишков (об этой замечательной личности тут уже было), Державин, граф Хвостов, Гнедич, временами Крылов. Их звали архаиками или шишковистами. А оппоненты называли «гасильниками» и «староверами».

Со второй стороны выступали арзамасцы, карамзинисты, новаторы — ну, словом, стильные, модные, молодёжные Жуковский, Пушкин, Батюшков и сам Карамзин. Если заспойлерить финал, выйдет, что победила молодость. Но перед этим было таки сказано и написано много прекрасного.

И полемика шла не только о языке, но и о моде, манерах, мировоззрении, патриотизме, эстетике и прочих таких вещах. Опять же, чётко разделить противников не получится, потому что у каждого могла быть своя политическая позиция и свои литературные взгляды. Хвостов, например, вовсю ржал над пародиями на Шишкова, хоть и относился к шишковистам. Однако языковой вопрос был центральным, и рано или поздно к нему возвращались.

Карамзинисты фыркали над высоким штилем архаиков и вовсю их пародировали. Вот вам пародийная ода Пушкина Хвостову.

А я, неведомый Пиита,

В восторге новом воспою

Во след Пиита знаменита

Правдиву похвалу свою,

Моляся кораблю бегущу,

Да Бейрона он узрит кущу,

И да блюдут твой мирный сон

Нептун, Плутон, Зевс, Цитерея,

Гебея, Псиша, Крон, Астрея,

Феб, Игры, Смехи, Вакх, Харон.

Немножко… видно, что высмеивали, да?

В свою очередь шишковисты ужасались тому, что новаторы пытаются реформировать язык, отчего в нём мало корней и исконности, а много — слов с новыми значениями и вульгаризмов. Притом, их раздражали даже кальки, такие как развитие, утонченный, сосредоточить, трогательно, занимательно.

Ещё Шишков смешно бомбил из-за буквы Ё: «Выдумка сия, чтоб ставить над буквою е две точки, вошла в новейшия времена к совершенной порче языка».

За это так, будущий декабрист Батеньков в 1824 году дал Шишкову, уже министру просвещения, титул «великого славянофила, поборника Ѳита и Ѵжицы и мощного карателя оборотного Э и беззаконного Е с двумя точьками».

А ещё Шишков нападал на употребление в переносном смысле слов «вкус» (у него хороший вкус в одежде), «дышать» (вечер дышал покоем). Шишков особенно придирался ко вкусу.

«Хотя привычка и делает, что речь сия не кажется нам дикою, однакож в самом деле оная состоит из пустых слов, не заключающих в себе никакой мысли; ибо каким образом можно себе представить, чтоб вкус, то есть чувство языка или рта нашего, пребывало в музыке, или в платье, или в какой иной вещи?»

За что и получил от насмешливых арзамасцев титул «вкусоборца».

Обе стороны упоённо полемизировали друг с другом и не стеснялись в средствах. Как лучше всего полемизировать? Придумать противника и зарубиться с ним. Сначала Шишков сам себе написал письмо от вымышленного «современного писателя» — насытил его галлицизмами и ссылался как на реальный пример. Потом он же начал говорить, что сделал выписки из сотен книг карамзинистов — тогда как делал выписки из одной книги графомана, который вообще не имел отношения к карамзинистам.

И об этой странице нужно подробнее.

Ближе к 19 веку во всевозможных романтических-сентиментальных книжечках выработался стиль, который считался «красивеньким». На самом деле — противоестественное смешение славянизмов, заимствований и сложных эвфемизмах. Таким стилем обычно писались переводы. Единственная именно сочинённая в таком стиле книга была написана неким помещиком Орловым, укрывшемся за псевдонимом А. О. И вот на эту книгу («Утехи меланхолии», 1802) коршуном налетел Шишков, навыписывал оттуда забавных цитат и начал ими иллюстрировать свои рассуждения — мол, ха-ха-ха, как карамзинисты смешно пишут! 

Вот вам пример из возмущений шишковских: 

«Вместо: деревенским девкам навстречу идут цыганки: пестрые толпы сельских ореад сретаются с смуглыми ватагами пресмыкающихся фараонит. Вместо: жалкая старушка, у которой на лице написаны были уныние и горесть: трогательный предмет сострадания, которого унылозадумчивая Физиогномия означала гипохондрию. Вместо: какой благорастворенный воздух! Что я обоняю в развитии красот вожделеннейшего периода!..» 

Дело в том, что карамзинисты не писали так. А сам Карамзин вовсю издевался и писал о «моде, введенной в руской слог големыми претолковниками иже отревают все, еже есть руское, и блещаются блаженне сиянием славяномудрия» (1791), имея в виду фразу «Колико для тебя чувствительно» в русском переводе «Клариссы» Ричардсона.

Но не только Шишков придумывал для себя оппонентов и их книги. Шишковист Бобров, например, придумал своего отрицательного персонажа и назвал его мелодично — Галлорусс. А Галло — это плохо, потому что… ну, там 1812-й на подходе, галлофобия во всей красе вот-вот вдарит.

Кстати говоря, таки немножечко вдарила. По преданию, Шишков (ставший государственным секретарём и писавший почти библейские воззвания) воскликнул о карамзинистах: «Теперь их я ткнул бы в пепел Москвы и громко им сказал: „Вот чего вы хотели!“

Но были моменты и покруче. Ксенофонт Полевой со слов Пушкина рассказывал такой эпизод о литераторе Сергее Глинке:

«Накануне, или в самый день приближения французов к Москве, Карамзин выезжал из нее в одну из городских застав. Там неожиданно он увидел С. H. Глинку, который подле заставы, на груде бревен сидел окруженный небольшою толпою, разрывал и ел арбуз, бывший у него в руках, и ораторствовал, обращаясь к окружавшим его. Завидев Карамзина, он встал на бревнах и, держа в одной руке арбуз, в другой нож, закричал ему: „Куда же это вы удаляетесь? Ведь вот они приближаются, друзья-то ваши! Или наконец вы сознаетесь, что они людоеды, и бежите от своих возлюбленных? Ну, с Богом! Добрый путь вам!“ Карамзин прижался в уголок своей коляски…»

Притом, нужно заметить, что карамзинисты тоже в средствах не стеснялись. Сам Карамзин мог пойти и критиковать одного из своих же последователей — переодевшись в старика. А литератор Макаров вообще придумал поклонницу Карамзина, а потом взял да и убил её!

И об этом тоже надо бы поподробнее.

Теоретик карамзинизма Макаров поднял женский вопрос в литературе и языке. И утверждал, что надо бы женщинам заниматься литературой, чтобы книжный язык с языком хорошего общества согласовать. Потому что женщины — не такие грубые, как мужчины, да и в целом могут помочь. А другой Макаров, однофамилец и молодой автор, решил делу помочь. Но женщин-литераторов как-то под ногами не валялось в изобилие, так что Макаров стал сам выпускать специальный женский «Журнал для милых». Но сделал это преуморительно. В журнале он печатал легкомысленные критические замечания некой Анны Безниной, уроженной «хорватской княжны Тюрбеской». И были они такие: «Любезный Карамзин, кто лучше тебя может питать нас!»

А ещё уроженка Балкан ругала «нашпигованный славянщизною язык» — что довольно странно, да. 

В общем, пранк начал выходить из-под контроля, и литературную маску пришлось убить, даже и с официальным некрологом в московской газете. Но писательница Безнина уже успела просочиться в мемуары и справочники и временами встречалась там даже рядом с княгиней Дашковой. 

А Шишков на весь этот феминистический вопрос отреагировал как положено мужчине, воспитанному на патриархальный лад: «Милыя дамы, или по нашему грубому языку женщины, барыни, барышни, редко бывают сочинительницами, и так пусть их говорят, как хотят».

В общем, милые дамы… нам Шишков разрешил!

На этом пока буду закругляться. Не хотела углубляться в дискуссию сильно, хотела немного всех развлечь эпизодами того, как боролись за чистоту языка.

И на прощание ещё немного разных фактов.

*** 

Один юный поклонник Шишкова, офицер Кикин, прочтя его «Рассуждение» и став убежденным славянофилом (см.), в порыве восторга начертал на его книжке слова «Мое Евангелие». По-французски.

***

Немного иронии о помещике Орлове, написавшем «Утехи меланхолии» таким выспренним слогом. Он так и не узнал, что над его книгой потешаются как шишковисты, так и карамзинисты. Любуясь «развитием красот вожделеннейшего периода» в «средоточии лета», барин не забывал жестоко наказывать своих крестьян. И как-то раз они просто его забили дубинками.

***

Слово «славянофил» возникло именно в ходе дискуссии, о которой мы говорим. А потом пошло дальше, и заруба продолжилась.

***

Товарищ Шишков был любителем-лингвистом (который даже полагал, что церковнославянский и русский — один и тот же язык). Как любитель он написал «Корнеслов» русского языка, где разные слова сводил к одним корням. Иногда получалось удачно, иногда — в духе Задорнова и рассуждений о корне –ра-. От этого про Шишкова сочинили эпиграмму:

Шишков недаром корнеслов;

Теорию в себе он с практикою вяжет:

Писатель, вкусу шиш он кажет,

А логике он строит ков.