Фильмотека Лосика. «Гадюка», 1965 г.

«Гадюка», - оттепельная экранизация раннесоветской повести Алексея Толстого -очень точный фильм про людей, которых революция сначала вытащила из прежней жизни, а потом сама же сделала ненужными на очередном повороте колеса истории. И в этом смысле он не столько о Гражданской войне, сколько о похмелье после нее.

Главная героиня, Ольга Зотова, - эталонный «лишний человек». Только не из дворянской или разночинной литературы 19 века, а из эпохи НЭПа,  двадцатых годов прошлого столетия. Выяснилось любопытное: сменилась эпоха, а проблема лишних людей в этой стране никуда не делась. Сменились только исторические декорации. Революция дала героине фильма язык, цель, форму существования. А последовавшая за ней война вырвала из тесного, заранее расписанного мира собственной торгашеской семьи. Она научилась стрелять, командовать людьми, выживать, жить в опасности и в ощущении большой исторической правоты. Для неё революция - не политическая программа, а экзистенциальное освобождение. Почти по Сартру.

И все бы хорошо, но проблема в том, что всякая революция – конечна.

В этой точке весь болезненный нерв всего фильма. Потому что НЭП в советской культуре часто показывали либо как временное отступление от социалистического строительства, либо как комическую эпоху спекулянтов и мещан. А в «Гадюке» он выглядит как настоящая антропологическая катастрофа для «людей 1918 года».

Мир вокруг них снова становится частным, бытовым, тесным. Вместо фронтов - коммуналки. Вместо героизма - торговля, флирт, мелкие страстишки и мелкие же карьеры, разговоры о вещах, удобстве и «нормальной жизни». Весь этот воспетый Маяковским «Моссельпром».

И выясняется, что человек, идеально приспособленный к жизни на историческом сломе, совершенно не умеет жить в мирное время. Он в нем буквально задыхается.

Это вообще одна из центральных трагедий прошлого века: революция производит тип человека, которому потом не находится места в созданном революцией же обществе. Так что «Гадюка» в каком-то смысле обобщающая история. Не только о личной трагедии конкретной Зотовой, но и в целом о поколении ранних большевиков, «комиссаров в пыльных шлемах», как их назовет позже сам вышедший из подобной семьи Окуджава. И выяснится, что последующая трагедия этого культурного слоя – когда поднявшаяся наверх сталинская крестьянская реакция буквально выкосит тех кто делал революции, обьявив их «врагами народа».

Проще всего редуцировать проблему до банального поствоенного ПТСР. Типа того, которым страдал до конца жизни Аркадий Гайдар. Но фокус в том, что проблема «лишнего человека» в том, раннесоветском обществе, была куда шире. 

Кто-то сломался, кто-то спился, кто-то тихо застрелился, кто-то попал под каток ежовщины. А кто-то и уцелел. Приспособился. Отчасти мимикрировал под обстоятельства.

Не мы такие – жизнь такая. 

Ольга Зотова и в повести Толстого и в фильме не умеет быть «обычной». Не умеет играть в социальные ритуалы, не умеет в мягкость, женственность, бытовую дипломатию. В мирной жизни её прямота выглядит уже не как доблесть, а как угроза окружающим. Она все еще живет в логике предельных ставок - верности, чести, ненависти, абсолютного выбора. А вокруг уже мир компромисса и полутонов. Мир приспособленчества и доносов. Мир, который к эпохе Брежнева выродится в совсем уж откровенное двоемыслие по Оруэллу.

Одна из находок фильма – буквально физическое различие между революционной эстетикой и эстетикой НЭПа. Революционная эстетика - это кожа, оружие, походная жизнь, жёсткость, почти аскетизм. Красота здесь рождается из опасности и идеи. В этом смысле Ольга очень красива именно как человек войны - собранный, внутренне цельный, почти фанатически настоящий.

НЭПовская эстетика совсем другая: уют, духи, ситцевые платья, патефон, деньги, кокетство, бытовое благополучие. Идеальная женщина НЭПа – карикатурная мадам Грицацуева из сатирического романа Ильфа и Петрова.  Не случайно Зотова кажется в этом пространстве чужой почти физически. Она как будто из другого киножанра.

И именно поэтому окружающие в конечном итоге начинают воспринимать ее как «гадюку». Не только из-за характера. А потому что она напоминала этим самым окружающим о времени, которое все пытались забыть. Она - живой остаток, реликт эпохи, где всё было настоящим: страх, любовь, смерть, вера.

К моменту кульминации фильма от этой эпохи остались, по меткому позднейшему выражению уже упомянутого выше Окуджавы – «пьедесталы, которые выше побед». Неудобное прошлое пытались еще при жизни мумифицировать, забальзамировать, превратить в обьект поклонения из мрамора или гранита. Потому что мертвые герои, как известно, самые безопасные. Они не смотрят на тебя с укором, а позволяют безнаказанно вещать от их имени. Нести любую пургу, освященную «легендарными именами». Некоторые приспосабливались к жизни "прижизненного памятника" - как вот Буденный. Другие - не выдерживали.

Есть в фильме и ещё одна важная вещь: отсутствие языка для описания травмы. «Люди 1918 года» здесь вообще не умеют говорить о пережитом. Они либо молчат, либо срываются в гнев или истерику. Это понятно – в описанное время еще не сложилось культуры проговаривания катастрофы. Нет психотерапии, нет дистанции, нет даже устойчивого словаря для описания внутреннего распада. Поэтому травма выходит через агрессию, подозрительность, вспышки насилия.

Финал от этого выглядит не просто личной драмой, а историческим тупиком. Революция обещала нового человека, но не придумала, что делать с ним после своей победы. Так что «Преданная революция» Троцкого в этом контексте смотрится как рассказ о коллективном будущем.

«Гадюка» не дает простого ответа. Фильм не романтизирует героиню до упора - в ней действительно есть и жестокость и опасная негибкость и почти разрушительная неспособность жить среди других людей. Но и окружающий мир показан не как здоровая нормальность, а как пространство стремительного морального обмеления.

По этой причине в сухом остатке от просмотра «Гадюки» остается не катарсис вызванный ощущением правоты одной стороны, а чувство огромного исторического несовпадения. История сначала потребовала от человека стать героем, а потом наказала его за то, что он им стал.