Стёкла, битвы, отношеньки. Рассуждения о четвертой главе "Щелкунчика"

Итак, глава четвертая. «Чудеса». В решете, блин.

В доме советника медицины Штальбаума, в большой зале, как войдешь, от дверей налево, у широкой стены стоит высокий шкаф со стеклянными дверцами, в котором дети хранят все свои замечательные подарки, полученные к Рождеству. Когда старшая, Луиза, была еще совсем крошкой, отец заказал этот шкаф одному необычайно искусному краснодеревщику, и тот застеклил дверцы столь невероятно прозрачными стеклами, да и самый шкаф сработал так искусно, что внутри него любая игрушка выглядела гораздо лучше, чем если бы ты держал её в руках.

Лотар — свинья ехидная. Ну, рассказчик, который угощает коллег-серапионтов сказочкой про Щелкуна и милых деток. Создает не просто дорогой, многоуважаемый шкаф, но мечту всех родителей — место, куда игрушкам самим хочется попасть. Раз в нем они выглядят лучше, чем в руках. Ах, какой стимул для детушек поставить и любовацца, а не играть и разбрасывать по комнате!

Кстати, шкаф дает намек на длительность отношений с той самой хтонью, которая крестный. Раз он крестный детей — как минимум младших — то явно не вчера появился, в крестные-то обычно выбирают старых знакомых. И игрушки к Рождеству — похоже, давняя традиция. Раз шкаф заказали уже в младенчестве старшей дочери. Шкаф очень умно введен — логично и понятно. А выстрелит он чуть позже.

А, и про возраст детей. Про Мари сказано прямо — «ей только что исполнилось семь лет». Фриц и Луиза старше. Фриц слегка, а Луиза, поскольку важничает и выделывается, явно с отрывом. Ну, и прикинем навскидку: чисто физиологически Фриц минимально старше Мари на полтора года. Допустим, ему девять. Луизе, скажем, пятнадцать. Она этих паучат слишком уж свысока поучает — про Господа, который направляет руку родителей, прям с первых же строк первой главы. А они слушают и осознают, а не протестуют.

Получается, что лет тринадцать (да, я притягиваю красивое хтоническое число, но почему бы и нет?) милый надворный советник обретается в доме Штальбаумов, вхож к ним в любое время (это будет понятно в главе про болезнь Мари), крестит как минимум младших детей, и имеет полный доступ к изучению человеков и их поведения. Он к ним привыкает, они к нему.

Ну, а теперь к событиям главы. Дети расставляют по местам новые игрушки и любуются ими. Между прочим, у каждого своя личная полка, и они вполне мирно делят, кого куда. Фриц ставит солдатиков повыше (логично — он и старше, и совсем уж мелкой мелочи в его хозяйстве меньше, чем у сестренки). Мари — на самую нижнюю полку, у нее там кукольное царство. 

Лотар описывает его сладенько-сладенько. И, похоже, Дюма-отец, который в 1844 и перепёр Щелкуна на французский, подавился сладостью настолько, что в ярости перепутал имена куклы и хозяйки, да так и оставил. Поэтому в либретто «Щелкунчика», которое как раз с французского писано, она вдруг становится Кларой. Хотя вообще-то Клерхен, Клара — это то имя, которое новая кукла сообщает Мари:

«новая кукла (как выяснила в тот же вечер Мари, её звали мамзель Клерхен)»

Кстати, очень по-детски, и не только. БЖДшники, к примеру (люди, играющие в шарнирных кукол), очень часто пишут — ждали Х, а приехал У. То есть имя как-то само проявляется, когда начинается взаимодействие.

Впрочем, я отвлекаюсь. Итак, дети разложили новые игрушки, полюбовались, пора и спать. Фриц готов, а Мари хочет еще побыть в комнате одна…

Снова большая цитата, но там много всего случается, так что вот:

Оставшись одна, Мари тут же принялась за дело, с самого начала не дававшее ей покоя, но о котором она почему-то совсем не хотела рассказывать матери. Раненого Щелкунчика, завернутого в носовой платок, Мари всё ещё держала на руках. Только теперь она заботливо положила его на стол, осторожно-осторожно сняла повязку и осмотрела раны, Щелкунчик был очень бледен, но улыбался он так грустно-ласково, что у Мари защемило сердце.

— Ах, милый Щелкунчик, — тихо-тихо проговорила она, — не сердись, пожалуйста, что братец сделал тебе больно, он ведь совсем не хотел, он вообще-то очень хороший мальчик, честное слово, только вот немножко жестокий из-за своего солдафонства. Но теперь я буду за тобой ухаживать, пока ты совсем не выздоровеешь и не повеселеешь. А крестный Дроссельмайер сделает тебе новые крепкие зубки и вправит вывихнутое плечо, уж на это он мастер!

Но едва произнесла Мари имя крестного, как ей почудилось, что дружище Щелкунчик вдруг невероятно скривил рот, а в глазах его так и запрыгали зелёные колючие огоньки. Она чуть было не испугалась, но в то же мгновение увидела, что Щелкунчик по-прежнему улыбается ей грустно-ласково, и тотчас поняла, что перемена выражений произошла просто-напросто от сквозняка, колыхнувшего свечи в люстре, свет которой озарял лицо Щелкунчика.

— Какая же я глупенькая! Вот уж и испугалась, да ещё вообразила, что деревянная кукла может корчить мне рожи! Но своего Щелкунчика я все равно люблю, он хоть и смешной, а добрый, и потому заслужил, чтобы за ним ухаживали, как полагается.

Мари остается, чтобы поговорить с уродцем наедине. Ей и стыдно, и важно это. Маме сказать не решается. Но ей нужно завершение вечера миром — и вот она просит прощения за безобразное поведение брата: он хороший, но заигрался в солдафона, прости. Ну, и вот крестный тебя скоро починит…

Вроде бы все нормально — дитя играет с куколкой, что такого. А вот только куколку внезапно корежит от одного имени милого крестного. Не выдерживает деревяшка. Прорывается. Типа — спасибо, он мне уже так напомогал, что выше ушек. Плавали, знаем. Нунафик. И глазами так сверк-сверк, хоть камин искрами зажигай. Р-р-р.

И спохватывается. Ребенка-то пугать до икоты тоже не хочется. Так что высказался, и снова в домик — улыбаться «грустно-ласково». Мари и сама пытается не поддаться панике — вполне рационально объясняя смену выражений лица товарища Щелкуна трепетанием свечей в комнате.

А Лотар грамотно нагнетает дальше. Мари уговаривает новую куклу Клару уступить раненому свою постельку, та не удостаивает ее и словом, после чего рациональное дитя и без ее разрешения переставляет кроватку с уродцем к Фрицу на полку — и правильно, чего спать рядом с тем, кто тебя недолюбливает. При этом сидит она на полу, рядом с открытой дверцей того самого шкафа с супер-прозрачными стеклами. Разумеется, не триплекс там, ох, не триплекс на силикатной пленке. А нормальное качественное стекло того времени. То есть не для «детей неразумных». Увы, чайлдпруфить дома двести лет тому назад было не очень принято. А зря.

И вот-вот должна наступить полночь, и часы пробить собираются. Ан нет.

И только что закрыла она шкаф и собралась идти в спальню, как… — да, да, дети! — как вдруг послышался тихий-тихий шепот, шелест, шорох, рокот — кругом, вокруг печки, под стульями, под шкафами… А часы тем временем вдруг заворчали — громче, громче — но все никак отчего-то не могли пробить.

Мари поглядела в ту сторону. На часах, вытянув уродливую кошачью голову с кривым клювом, сидела большущая позолоченная сова; ее-то растопыренные крылья и закрывали часы, мешая им.

Опачки. Прилетели. И вот теперь настоящая хтонь-то и начинается. Уродливая сова с позолоченными крыльями — потом эта позолота перейдет на Кракатук, и появится самое ехидное и до визга прекрасное про пенсион и возмещения, но это все потом, а пока у нас внезапная сова, и часы бы и хотели перевести всех в полночь, а не выходит… И вот они пытаются, ворчат, песенку поют, а в песенке — предсказание того, что может, случится, а может, и нет… И наконец прорываются они через преграду крыльев — а вот в который из миров, уже не так и понятно.

И — бом, бом! — глухо-глухо и как-то хрипло пробило двенадцать.

Мари стало очень страшно, и она чуть было не убежала в испуге прочь, когда увидела, что вместо совы на часах сидит крестный Дроссельмайер, разложив фалды своего жёлтого сюртука в стороны, точно крылья; но она все-таки собралась с духом и крикнула, чуть не плача:

— Крестный, крестный, что ты задумал там, наверху? А ну-ка спускайся вниз, да не пугай меня больше, гадкий, гадкий крестный!

То есть аццкая сова с позолоченными крыльями превращается в милого аццкого крестного в желтом сюртуке. Норм, чо. Ну, жутенько и непонятно, чё он там расселся, но вроде как своя хтонь лучше чужого кошмара, пусть и на чуточку. Так что лучше ее призвать к порядку, пока не разбушевалась. Кстати, парой штрихов показано, что ребенок все же храбрый и держится достойно.

Ужасно жаль, что в «официальных» переводах это полностью утрачено, и там Мари зовет крестного «плаксивым голоском» — хотя из текста оригинала этого никак не вычитаешь. И потом — в оригинале ее поведение продолжается логично на фоне нарастающей тревоги. Она нетипично не боится мышей, причем «ни капельки», и пугается только при виде семирылого чудища со спецэффектами в виде фонтанов известки из взрытого пола и жуткого писка…

Это показалось Мари очень забавным, и страх её совсем было прошёл, потому что мышей она ни капельки не боялась (не то что многие другие дети), но вдруг раздался такой противный, режущий ухо свист, что у неё по спине мурашки пробежали.

О, что она увидела! — Нет, право, Фриц, уважаемый мой читатель, я, конечно же, не сомневаюсь, что мужеством и храбростью ты, разумеется, не уступишь даже и самому мудрому и бесстрашному полководцу Фрицу Штальбауму, но если бы ты только увидел, что же представилось в тот момент взору Мари, — ой, честное слово, ты бы тут же убежал прочь, и мне даже кажется, прыгнул бы поскорей в свою постель, а одеяло натянул бы на уши гораздо-гораздо выше, чем требовалось…

Увы! Мари этого сделать никак не могла, ибо — да-да, дети! — прямо из-под ног у нее, будто движимые невидимой силой, забили фонтаны песка, извёстки и битых кирпичей, а вслед за ними, страшно шипя и свистя, показались семь мышиных голов в семи сверкающих коронах.

Вскоре вылезло и туловище, на котором росли все семь голов; несметная армия трижды оглушительно пискнула, приветствуя огромную мышь с семью коронами, после чего вдруг зашевелилась и шур-шур, шарк-шарк — двинулась… ах, двинулась она прямо к шкафу, прямо на Мари, все ещё стоявшую возле его застекленных дверей.

Сердце Мари от страха билось так, что она думала, оно вот-вот выпрыгнет из груди, и тогда ей конец (ведь без сердца человеку нельзя); но тут ей показалось нечто такое, что кровь застыла у нее в жилах. В полуобмороке отшатнулась она назад, и — дзинь! — стекло шкафа разлетелось вдребезги, задетое её локтем. В тот же миг Мари почувствовала резкую боль в левой руке, но на сердце у неё вдруг сразу полегчало; всё стихло: не слышалось больше ни писка, ни свиста, и хотя Мари всё ещё не решалась взглянуть перед собой, она подумала, что звон стекла напугал мышей, которые оттого разбежались по норкам.

И опять — баланс на тонкой грани реальности и небылицы. Все объяснимо, более чем — дитя напугалось выскочившей мышкой, рефлекторно дернуло рукой, стекло шкафа разбилось, и вдруг все становится очень и очень опасно. Локоть порезан, сознание ребенок теряет, радионяни еще не изобрели, обычной няньки в доме тоже нет, родители спят, и прийти некому.

И так красиво все дальнейшее списывается на бред и грезы. Какие рояли, какие кусты, какие боги из машины — все логично, все укладывается в концепцию. И не думает прекращаться. И вот уже Щелкун вскакивает с постели и оказывается, ко всем прочим своим недостаткам, еще и поэтом навроде Лютика. Или Цветика. Орет нескладушки-неладушки, а по макушке ему за них дать некому.

«Непонятно как! В бой идет дурак!

Не бояться драк! Щелк и щёлк и крак!»

После чего он выхватил свой маленький меч и, потрясая им в воздухе, возгласил:

— Любезные мои подданные, други и братья, пойдете ли со мной в жестокую сечу?

Тут же откликнулись ему три скомороха, Панталоне, четыре трубочиста, двое лютнистов и барабанщик, вопя во все горло:

— Да, отец наш и благодетель, мы тебе верны; с тобой и на смерть, и за победой, и в битву! — и бросились вслед за своим восторженным повелителем, предпринявшим рискованный прыжок с верхней полки.

Да уж, им-то что; платье у них было у кого из сукна, у кого из шелка, да вдобавок и внутри них, кроме как тряпок да ваты, ничего не было, так что свалились они с полки, как мешки с тряпьем, без особенного вреда для здоровья. А вот несчастный Щелкунчик всенепременно переломал бы себе руки-ноги; ведь, представляете, от его полки до пола было почти целых полметра, а сам он был так твёрд, словно из дерева выточен.

Да, обязательно поломал бы себе Щелкунчик руки-ноги, если бы в момент его прыжка мамзель Клерхен не соскочила бы с дивана и не приняла бы героя с обнажённым мечом в свои объятия.»

Тут опять много разного красивого. Во-первых, Щелкун с самого начала задает тон и словами через рот обзывает все фарсом — «в бой идет дурак», и всякое такое. Потом крайне возвышенно обращается с «поддаными» — а откликаются ему три скомороха и прочая кукольная сволочь. Тоже выдают что-то на выспреннем и бросаются воевать вслед за «повелителем». Абсурд усиливается, и вот уже мамзель Клерхен привносит в него легкую нотку безумия и едва заметный флер фрейдизма. Ага, я про героя с обнаженным мечом и ее мягкие объятия.

Далее — попытка Клерхен отговорить Щелкуна от опасностей, его «неучтивые брыкания» и крайне учтивая слегка фепелявая речь после освобождения из удушающей заботы. Фепелявая — дык жубы-то шатаются, челюстью двигать несподручно. Но речь тем не менее блистательна и бережна по форме и отлуп а-ля Татьяна Онегину по содержанию — мол, я другому отдана и буду век ему верна. Тут Дюма ваще орет, плюется и теряет контроль, а бедную Мари заменяет в либретто на дуру Клару на веки вечные.

— Ах, милая, славная Клерхен! — всхлипнула Мари, — Как я ошиблась в тебе, ведь оказывается, ты по доброй воле уступила другу Щелкунчику свою кроватку!

Но мамзель Клерхен тем временем увещевала юного героя, нежно прижимая его к своей шелковой груди:

— Умоляю Вас, сударь, не рвитесь в бой, к опасности! Вы больны и израненны, а Ваши храбрые вассалы уже собрались внизу. Вы вдохнули в них азарт и волю к победе. Скарамуш, Панталоне, Трубочист, Лютнист и Барабанщик уже там, да и на моей полке собирается народное ополчение! Не угодно ли будет Вам, сударь, отдохнуть в моих объятиях, а то и обозреть поле боя с полей моей шляпки?

Так увещевала его Клерхен, но Щелкунчик вел себя весьма неучтиво (брыкался изо всех сил), и Кларе пришлось поскорей поставить его на пол. В тот же миг он изящно и церемонно опустился на одно колено и произнес, слегка пришепётывая:

— Сударыня! На поле брани, в сражении — вечно буду помнить я о Вас с почтением и благодарностию!»

Перевожу его слова в финале цитаты — мерси, что помогла не разбиться, а теперь отстань, я драться, и нет, тебе ничего не светит, но за подстилку спасибо.

Засим четвертая глава заканчивается. Локоть уже порезан стеклом, на сердце Мари умиротворение, возможно, вызванное нехилой кровопотерей, а впереди жестокая сеча — мыши и их семиголовая тварь в коронах против игрушек с деревянным уродцем и его мааааленьким мечом. Кто кого?