Вселенная Сирина: Письма милому другу, или Опыты медленного чтения

Предисловие

Всю жизнь я боялся книг, к которым не готов. Не боялся в том смысле, в каком боятся пауков или темноты, а в том, в каком боятся спугнуть чудо. Мне всегда казалось: к каждому настоящему писателю нужно дорасти. Не умом — умом-то как раз и не дорастёшь, начитаешься критики и будешь скользить по поверхности, как водомерка, — а чем-то иным, что лишено названия. Может быть, душой. Может быть, опытом боли. Может быть, просто временем, которое должно пройти, чтобы строчки легли на подготовленную почву.

И вот я стою в Пушкинской библиотеке города Орла — мне шестнадцать, за окном пыльный июль, — и беру с полки томик Набокова. Фамилия автора ничего мне тогда не говорила, вернее, говорила что-то смутное, связанное с бабочками и скандалом, но обложка обещала какую-то особую, хрупкую прозу. Я отнёс книгу за стол с тем трепетом, с каким входят в незнакомый дом, зная, что хозяин — гений, а ты — гость, который должен оправдать приглашение.

Это была «Машенька». Я прочёл её за один присест.

Первая сцена — лифт, застрявший между этажами, два мужчины, которые ещё не знают, что судьба уже связала их одной и той же женщиной, — поразила меня не сюжетом, а какой-то прозрачной, почти стеклянной хрупкостью. Вот живут люди, ходят по берлинским улицам, ссорятся с хозяйками пансионов, курят, вспоминают Россию — и вдруг оказывается, что всё это лишь декорация, а настоящее — там, внутри, в памяти Ганина, где ещё длится крымское лето и Машенька ещё никуда не уехала. Мне тогда казалось, что она действительно существует, — не как персонаж, а как живая женщина, которую можно встретить на вокзале. Мужа её, Алфёрова, было по-человечески жаль: он ведь тоже любил, по-своему, неуклюже, но он был функцией — ключом, повернув который, Ганин отворил дверь в прошлое. А финал… Представь: герой ждёт Машеньку на вокзале, ждёт, чтобы увезти её, начать новую жизнь, — и вдруг, в самый последний миг, садится в другой поезд и уезжает один. Отпускает. Я, прочитав это впервые, не мог принять такого финала. Я примерял его на себя и знал, что я бы не смог. Но Ганин смог. И в этом был весь Набоков.

Едва закрыв роман, я, чтобы не потерять то ускользающее, бегущее впечатление, тут же принялся за рассказы. «Весна вФиальте», «Круг», что-то ещё, уже не помню — помню только ощущение: все они соединялись в единый мир, сотканный не столько из событий, сколько из света, запахов, повторов, зеркал. Мир, который хотелось не анализировать, а разглядывать, как разглядывают витраж, — до рези в глазах, до головокружения.

С тех пор я читал Набокова не просто так — я искал для каждой книги своё время года, свой час, своё место. «Король, дама, валет» был проглочен нагим в горячей ванне, и телесная, почти физиологическая чувственность этого текста странно рифмовалась с паром, поднимавшимся к потолку. «Защита Лужина» пришла ко мне в первый приезд в общежитие — я читал её ночью, под лампой, пока соседи храпели за стеной, и безумие Лужина казалось почти родным, понятным, как шахматная задача, которую ты решаешь не головой, а позвоночником. «Другие берега» я слушал в депрессии — странный выбор, но именно этот текст с его счастливым, залитым солнцем детством оказался тем якорем, который не дал мне утонуть. «Лолиту» я прочитал слишком рано и слишком незрело, увидев в ней лишь лёгкий эротизм и почти не заметив трагедии — но я знал, что вернусь к ней позже, когда дорасту. А уже потом, после создания книжного клуба, были «Дар» и «Ада, или Отрада» — два романа, о которых у нас ещё пойдёт речь, два текста, требующие от читателя полной мобилизации.

Всё это — моя подготовка к тому, что вы держите в руках.

Мы назвали наш книжный клуб «Бо[к] Набокова» — в этом имени слышится и боковое зрение, без которого читателя не существует, и намёк на то, что смотреть на текст нужно с разных сторон, под разными углами, иначе он останется плоским. Название родилось из набоковского понимания автора как существа, обладающего почти божественной властью над созданным миром. «Всякий большой писатель — большой обманщик», — говорил он, и это не кокетство, а точная формула. Автор расставляет ловушки, заметает следы, прячет ключи к тексту в неожиданных местах, и задача читателя — не разоблачить его, а войти в игру, стать соучастником обмана, а значит, и сотворцом.

Эти письма родились из нашего общения в клубе. Сначала это была переписка — почти интимная, почти дневниковая, — в которой я пытался сформулировать для себя и для моего друга (а теперь — для вас) то, что открывалось мне при медленном, многократном перечитывании набоковских романов. Потом письма стали складываться в последовательность, в маршрут, в своего рода путеводитель по мирам Сирина — от ранних берлинских вещей до последней, ослепительной «Ады». Моя задача была не в том, чтобы дать литературоведческий анализ (для этого есть монографии, диссертации, статьи), а в том, чтобы восстановить — или, если угодно, достроить — те уголки набоковской вселенной, которые сам автор оставил в тени. Домыслить, опираясь на текст, но не боясь фантазии. Набоков даёт нам на это право: он сам говорил, что его персонажи — не «типы» и не «идеи», а «абсурдные миражи, иллюзии», которые исчезают, как только автор «распускает труппу». Но что, если труппу не распускать? Что, если заглянуть за кулисы и увидеть там не пустоту, а целый мир, живущий по своим законам?

Таков принцип «домысла на исследовательских началах», который я исповедую в этих письмах. Мы не придумываем того, чего нет в тексте, — мы вычитываем намёки, разворачиваем метафоры, связываем разрозненные детали в единую картину. Если в «Bend Sinister» упомянута пишущая машинка Падука, а в «Приглашении на казнь» — механический паук на резинке, то между ними непременно есть связь, и наша задача — эту связь обнаружить. Если герои «Дара» и «Bend Sinister» переживают сходную потерю, значит, перед нами не два разных персонажа, а одна душа, проведённая через разные сюжеты. Это не научный метод в строгом смысле, но это и не пустое фантазирование: это медленное чтение, доведённое до искусства.

А теперь — несколько слов о том, что такое, собственно, медленное чтение по Набокову. Вы найдёте эту концепцию рассыпанной по всем письмам, но здесь, в предисловии, я хочу собрать её воедино — как ключ, который отопрёт вам двери в последующие главы.

Всю жизнь Набоков посвятил читателю. Не литературе как таковой, не «проблеме авторства» или «кризису романа», а именно читателю — своему внутреннему «читающему» и тому, кто держит в руках его книги. Это чувствуется даже в интонации его лекций: он не преподаёт литературу, а рассуждает о ней, будто приглашает сесть рядом и вместе вглядеться в текст. От «Машеньки» до «Ады» герой набоковского романа — не автор и не персонаж, а читатель, обладающий четырьмя способностями, которые сам Набоков перечисляет в своём знаменитом опроснике из лекции «О хороших читателях ихороших писателях»: воображение (умеет достраивать миры), память (держит в голове слои смыслов), словарный запас (чувствует оттенки слов) и художественный вкус (отличает подделку от искусства). Я часто думаю: почему этот текст до сих пор не включён ни в одну школьную программу хотя бы как рекомендованный? Ведь здесь — не монотонная инструкция, а активный инструмент для чтения, приглашение к сотворчеству.

И первое, чему учит нас этот инструмент:  книгу нельзя читать — её можно только перечитать. Поначалу это кажется парадоксом, потом — откровением, а потом становится чем-то само собой разумеющимся. Первое знакомство с книгой — как беглый осмотр картины в музее: ты видишь общий контур, цвета, несколько деталей. Но чтобы разглядеть мазки, символику, игру света — нужно вернуться. И ещё раз. Настоящее чтение начинается после первого прочтения, когда ты уже знаешь, «о чём» книга, и можешь сосредоточиться на том, как она устроена. Только так замечаешь лейтмотивы, видишь игру со временем и пространством, чувствуешь ритм прозы, который то ускоряет, то замедляет дыхание — как в этих строках из «Машеньки»: «Этот запах, смешанный со свежестью осеннего парка, Ганин теперь старался опять уловить, но, как известно, память воскрешает всё, кроме запахов, и зато ничто так полно не воскрешает прошлого, как запах, когда-то связанный с ним». Заметили? Фраза сама по себе пахнет — прелью, листвой, ушедшим летом.

Набоков настаивает: хороший читатель становится соизмерим с автором. Не подчиняется ему, а вступает в диалог. Иначе текст останется мимолётным путешествием, красивым, но ускользающим, как сон. Каждый раз, перечитывая Набокова, ты получаешь ключ к тайному механизму, и чем чаще ты его используешь, тем больше деталей замечаешь. В «Аде» можно годами находить новые отсылки, игры с языками, скрытые цитаты — это как разглядывать калейдоскоп: повернул — и мир перестроился. «Две мысли, точно связанные, кружились в медленном танце, в механическом менуэте с поклонами и приседаниями: одна "нам-нужно-так-много-сказать-друг-другу", другая "нам-решительно-не-о-чем-говорить"», — пишет он, и мы понимаем: это не просто диалог Вана и Ады, это модель самого чтения, в котором мы вечно балансируем между сказанным и невысказанным.

В своей классификации писательских ипостасей Набоков выделяет три: рассказчик (умеет увлечь сюжетом), учитель (несёт идею, заставляет думать) и волшебник (создаёт магию языка и образов). «Крупным» писатель становится, только если первую скрипку играет волшебник. То есть форма важнее содержания? Не совсем. Скорее, именно через форму содержание обретает силу. Я бы добавил сюда четвёртую ипостась — исследователя. Современный, и особенно постмодернистский текст часто строится как лабиринт: он экспериментирует с жанрами, встраивает чужие голоса, играет с читателем, предлагая ему самому достраивать смыслы. Такой писатель не просто рассказывает, учит или завораживает — он исследует границы языка и реальности, и читатель, следуя за ним, тоже становится исследователем.

Честно говоря, ни один человек не в силах уловить все нюансы даже короткого рассказа, а в многостраничном романе неизбежно остаются «слепые зоны». Единственный вид текстов, который можно — условно — постичь целиком, это поэзия: её компактность позволяет охватить форму и содержание единым взглядом. Поэтический текст как кристалл: каждая строка на счету, звук и смысл неразделимы, даже пунктуация работает как инструмент. И всё же, даже в поэзии есть тайны, которые не раскрываются до конца. Возьмём стихотворение Набокова 1953 года:

Все, от чего оно сжимается,  

 миры в тумане, сны, тоска  

и то, что мною принимается  

как должное, — твоя рука;  

все это под одною крышею  

в плену моем живет, поет,  

но сводится к четверостишию,  

как только ямб ко дну идет.

Он показывает, как огромный внутренний опыт сжимается в четверостишие, и оттого поэзия становится предельным выражением того самого волшебства, которое в романе разлито широко и щедро. Но парадокс в том, что роман сознательно отказывается от такой завершённости. Он хочет быть неисчерпаемым.

Что остаётся после чтения Набокова? У меня — не сюжет, а ощущение. Как будто я побывал в мире, где слова — это материя, а чтение — путешествие сквозь зеркала иного пространства и времени. Его идея о «хорошем читателе» — это даже не инструкция, а приглашение. Приглашение к тому, чтобы воспитывать в себе чуткость восприятия и при этом самому создавать миры из проекций собственного сознания. Набоков говорил: «Нужно всегда помнить, что во всяком произведении искусства воссоздан новый мир, и наша главная задача — как можно подробнее узнать этот мир, впервые открывающийся нам и никак впрямую не связанный с теми мирами, что мы знали прежде. Этот мир нужно подробно изучить — тогда и только тогда начинайте думать о его связях с другими мирами, другими областями знания».

Вот, собственно, чем мы и займёмся на этих страницах: подробным изучением миров, созданных Сириным, и осторожным — но увлечённым — достраиванием того, что осталось между строк. Письма, собранные здесь, охватывают несколько романов, и каждое из них — приглашение к медленному чтению, к перечитыванию, к диалогу. Я не обещаю окончательных ответов. Но я обещаю, что к концу этой книги вы будете смотреть на Набокова иначе — как на собеседника, который всё ещё ждёт своего читателя. И как на создателя вселенной, в которую можно входить бесконечно, каждый раз обнаруживая в ней новые закоулки.

Прикройте глаза, после поймете зачем

А.К.