Под небом знакомым

В своё время случилось мне едва не до умопомрачений поломать голову над одним персонажем и его какой-то уж совершенно нечеловеческой, какой-то ницшеанской (умышленный анахронизм) идеей, возникшей не где-то в заморских и страночудных отстранённостях, но «на земле, теперь нам известной, и под небом, теперь нам знакомым» (К.Леонтьев). Вот она, эта идея.

Достоевский, «Бесы»:

«… - Всё хорошо.

- Всё?

- Всё. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё!

Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется – всё хорошо. Я вдруг открыл.

- А кто с голоду умрёт, а кто обидит и обесчестит девочку – это хорошо?

- Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не размозжит, и то хорошо.

Всё хорошо, всё. Всем тем хорошо, кто знает, что всё хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо.

 Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!

- Когда же вы узнали, что вы так счастливы?

- На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была среда, ночью.

- По какому же поводу?

- Не помню, так; ходил по комнате… всё равно. Я часы остановил, было тридцать семь минут третьего.

- В эмблему того, что время должно остановиться?

Кириллов промолчал...»

Спустя время я со столь же обречонным упорством ломал бедную мою голову о выложенную Леонтьевым мегалитическую стенку, в которой одним из каменюк был следующий: «и поэзия земной жизни, и условия загробного спасения одинаково требуют не сплошной какой-то любви, которая и невозможна, и не постоянной злобы, а, объективно говоря, некоего как бы гармонического ввиду высших целей  сопряжения вражды с любовью».
Ещё спустя время, когда настала пора собирать камни, разбросанные упёртышем по пути в неведомое, я вышел в точку: время не должно остановиться, оно – стоит, стоит из самого начала и будет стоять до самого конца, от Альфы, иначе говоря, до Омеги. В этой точке само собою разумеющимся открывается – персонаж Достоевского Кириллов и реальный человек Константин Леонтьев суть одно, они больше «братства», они именно что одно. Одно русское лицо. Один человек, взятый не вне, но над и под временем, т.е. в присутствии времени.

 Видимом присутствии, наблюдаемом и – игнорируемом.

***
Выйдя к этакой «высоте», как раз сегодня, ловя минуты «поэзии земной жизни», - улыбаясь неделю уж как цветущим сливовым деревцам, вдыхая еле различимый аромат со вчерашнего зацветших черёмух, подумал и решил: в этом лице, безусловно и бесспорно, на мой взгляд именно что русском, лицо-то – не всё, а половинкою. Что-то вроде моей маски на журнальной карточке.

Но где искать полноту?

Недолго думая, прихмыкнув для поднятия бодрости духа, я на раз долепил «своего» Голема – составного, дважды двучастного. В недостававших четвертях оказались: персонаж по имени Назар Фомин из рассказа «Афродита» Андрея Платонова, который «был человеком счастливого времени своего народа, и вначале, как многие его сверстники и единомышленники, он думал, что наступила эпоха кроткой радости, мира, братства и блаженства, которая постепенно распространится по всей земле», «достаточно лишь строить и трудиться»; а с ним – «чувственно-эстетический дилетант» князь Сергей Николаевич Трубецкой, восклицавший в поминавшейся работе о К.Леонтьеве:

«Безнравственное и вместе с тем вовсе не религиозное учение, которое он проповедовал, поневоле выходит непривлекательным. Кого могла обратить или наставить эта циничная проповедь!..»
И вправду – кого?

Одним из первых провалов на пути начавшей распространяться по земле эпохи «кроткой радости, мира, братства и блаженства» стал Котлован. Дальше – больше. Целое русского лица сложилось. По мне – в полноте насущной гармонии, с своей мерой цинизма и своей – лицемерия. Трагическое лицо.

***
Задачка решена. Если не на веки, то, как минимум, на долго. Что ещё нужно в жизни человеку? Осталось понаблюдать блеклый русский закат, дождаться подвременных темнот и загадать желание на падающую из надвременья звезду. Ну, и чтоб собака, завалившись на спину, захлопала дураку в ладошки. Она умеет.