Мёртвые слова

Великий инквизитор любил людей, детей любил. Деток. Любил больше себя. Больше жизни вечной.
Фёдор Сологуб, «бог таинственного мира», игрок в жизнесмерть:

Живы дети, только дети, –

Мы мертвы, давно мертвы…

У всякого Авеля всегда есть брат – Каин, хороший мальчик, но обидчивый. У всякого учителя есть ученик, убивающий учение мудреца и пророка.

У людей нет выбора – верить или не верить. Люди верят всегда. Кто во что горазд.

Ныне внедряемый социальный капитал есть очередная вундервафля справедливости. Честно, по-научному открыто декларируется цель – «улучшение уровня эмоционального благосостояния» «в контексте улучшения качеств человека» и «ресурсного подхода»: «Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать как благодетелей, понесших на себе их грехи пред богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей – всё судя по их послушанию – и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести – всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они».

Фёдор Достоевский, Иван Карамазов, Великий инквизитор – кто из них, человеко- и детолюбивых, произнёс эти великие, эти пророческие, эти страшные и уже обыденные слова? Они, или кто из нынешних Полониев, скромных до неразличимости с портьерой, закулисных кукловодов и их подручных, «философов», «социологов», «технологов»?

***
Вот я как-то задумался: отчего стихи Пастернака объёмны, а «наследника» его по литературе, из малолетства возрощенного, Вознесенского – порою и хороши, и очень даже (редко) хороши, но в целом-то плоски, хотя набиты «сором» и контрфорсами, ликами и фигурами, каннелюрами и канделябрами под завязку и чрез оную?

Нет ли в причинном ряду, за вычетом чисто поколенческого, невидной сшибки «потаённого христианства» крещёного в детстве еврея и «попутчика» Пастернака и «духовности как искусства» (искусства как музыки, литературы, изобразительности, но и только) то пошлёпываемого, то ласкаемого властью выходца из поповского рода русского Вознесенского? Объём – шар и круг. Вселенная и проекция на плоскость…

Где жало твоё, справедливость? Один хлебнул с избытком, другой – прихлёбывал.

Подумал: Вознесенский, поди, на вести о «социальном капитале» радостно бы заголосил о новых «прорабах духа»; Пастернак – достал бы чернил и заплакал вместе с новыми-старыми рабами, взыскующими социальных прав как воплощения одной из масок великой глумливости мира сего.

***
Всю свою жизнь человек поклонялся божеству справедливости и не оставлял попыток обрести землю обетованную, землю господства и покоя и довольства.

Три лика божества справедливости – господство, покой и довольство. Три лика божества, пожирающего поколение за поколением, народ за народом, младенцев, дев, мужей и стариков. Пожирающего на стогнах и в заулках, в лесах, степях, горах и океанах. Мёртвая зыбь мёртвого моря заживо пожранных под ногой великого водохода.

Государства, режимы, культуры, формации сменялись одно-одна другим, совокуплялись одно-одна с другим, но всегда и всюду на этой земле человек одержим был и есть и будет единым – всеобщей и всеохватной вавилонской стройкой: «будете как боги» сидит в человечестве и его частях неизвлекаемо, неисправимо, неуничтожимо. Дно, в которое всегда сыщется кому постучать.

Что есть прогресс? По сути – путь и поход в землю обетованную, в царство справедливости.
Справедлив ли Бог христиан? По Исааку Сирину, – нет. По иным религиозным философам и философствующим богословам, – да. Общим местом стало словосочетание «Божеская справедливость», а с ним и производные. В XVIII веке производству производных был заложен фундамент (см.: аббат Ламенне и проч.), в XIX подрядчики набрали объём заказов, в XX развернулись на всю сокрушительную мощь, в XXI…

Н. Бердяев, работа «Леонтьев – философ реакционной романтики»: «И мы должны принять истину социализма, чтобы тем самым бороться против лжерелигиозного пафоса социализма, против культа социального демократизма как цели, а не временного средства. Коллективная материальная, плотская жизнь человечества перестанет быть мещанской и плоской лишь тогда, когда она сделается религиозно-эстетической, когда вернётся нашей новой культуре коллективная мистическая чувственность былых религиозных эпох и соединится с свободной индивидуальностью религиозного настроения».

Верблюд и трепетная лань.

Это русская вера, у Бердяева – и в Бога, и в бога-мать, прости, Господи.

***
Ни один социальный проект в человечестве нельзя признать удавшимся. Все они провалились. Обычное оправдание: предатели и враги, мальчиши Плохиши и крестоносные буржуины. А мы хорошие. Только… что только-то?

В 80-е прошлого века интеллигенты, вплоть до вплюснутых в систему, выходили с транспарантами «Долой привилегии!» Полувека не прошло, дети этих «вплюснутых» выходят с требованием привилегий, потому – привилегии-то остались как были, наросли даже горой, а достались «не тем». Не по справедливости. Но по зову «коллективной мистической чувственности былых религиозных эпох». По зову сердца.

***
Иллюстрацией к Бердяевской басне-сказке об «истине» – цитаты.

A. Достоевский: «Мне лучше бы хотелось оставаться со Христом, нежели с истиной».

Д. Роулз: «неповиновение по отношению к закону в рамках верности закону».

Ф. Энгельс: «В христианстве впервые было выражено отрицательное равенство перед богом всех людей как грешников и в более узком смысле равенство тех и других детей божьих, искупленных благодатью и кровью Христа».

В. Ленин: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира. Это было бы самым “справедливым” и наглядно-назидательным употреблением золота».
В. Аникин: «Через сказку перед нами раскрывается тысячелетняя самобытная история».

С.Неклюдов: «За этим, вероятно, стоят некие управляющие структуры, организующие и нарратив, и обряд, и игры, и самые разные социокультурные практики».

С. Лем: «… создают своего рода идеальный образец гражданина, который имеет такое же отношение к реальным людям, как изображения <…> восковых фигур <…> в витринах провинциальных фотографов к прохожим, идущим мимо этих витрин».
Э. Ренан: «В сущности идеал всегда есть утопия».

А. Герцен – не о Бердяеве, а о воцарившихся английских мещанах, буржуа: «Из протестантизма они сделали свою религию, – религию примирявшую совесть христианина с занятием ростовщика, – религию до того мещанскую, что народ, ливший кровь за нее, её оставил».

А. Герцен – не о Ленине, а о воцарившихся английских мещанах, буржуа: «Продать товар лицом, купить за полцены, выдать дрянь за дело, форму за сущность, умолчать какое-нибудь условие, воспользоваться буквальным смыслом, казаться, вместо того, чтоб быть…»
Безымянная девочка у дверей сказочника Якоба Гримма: «Вот вам талер – я не верю в ваши сказки».

***
Ни один народ из живших когда-либо на планете Земля, ни один гений, «вышедший» не то из народа, не то из его геройской или страдательной «шинели», не смогли дать ни себе, ни другим, ни всем «вообще» хоть сколько-нибудь приближенной к чаемому абсолюту, не противоречивой системы справедливого устройства.

Но мечта всё ещё теплится, иные, предприимчивые и властолюбивые, усердно её подогревают. Кто на национальном, кто на конфессиональном, кто на государственном, а кто и в «планетарном масштабе».

Можно ли сказать, что справедливость есть не что иное как национальная идея русского народа, при том, что он исхитряется на двух стульях разом усиживаться вторую счотом тыщу лет? Та самая национальная идея, какую – как бы – разыскивают с Диогеновым фонарём по площадям и заулкам Второй буржуазной республики разного рода и направления государственники и гамбургские хромые бочары, которые, видно, что дураки, и никакого понятия о луне (то есть национальной идее) не имеют?
Неплохой вопросец для «Записок сумасшедшего», пускай и не Гоголя.

По мне, так.

Но как может стать целью недостижимое, нереализуемое, фантом, всегда, как его ни крути, оборачивающийся злой маской? Если всякий раз по лбу мечтательного прилетает крепкий щелчок древком знаменных граблей… Ну, не дети же малые!

***
На минутку – нырок в Розанова, Василия, более чем вековой давности, в текстик «Космополитизм и национализм»:

«Народ, так сказать, дошкольного возраста и развития, естественно, национален, – всегда и везде. <…> “Народное чувство” самого народа есть вещь, о которой не спорят и о которой не спрашивают, как никто не спрашивает: “Какого цвета белый цвет?” <…> “Опросить народ” в лице 80 миллионов безграмотных или почти безграмотных людей невозможно; и тогда тавтология “белый цвет всегда белый”, “русский народ исповедует русские чувства и русское миросозерцание” – вступает в свои права. На это можно сослаться всякий раз, когда какой-нибудь интеллигент проповедует идею или лозунг заведомо нерусского происхождения, но ссылается “на русский народ”. Ему всегда можно ответить, что он может ссылаться на авторитет прочитанных им книжек, на Маркса, Лассаля, Прудона и их русских подголосков и перевирателей (Бакунин), но с русским народом такой господин ни в воле, ни в мыслях ничего общего не имеет, потому что русский народ ничего общего с этими русско-немецко-французско-еврейскими умами не имеет. <…> Отчего “национальная идея” трудно усвояема полуобразованными людьми? И отчего она понятна была только людям, “изучавшим Гегеля и Гёте” (вечный упрек славянофилам)? <…> Оттого, что это и действительно трудная идея. Это есть идея органическая, в противоположность механическим идеям. Механические идеи, в приложении к истории, есть космополитизм. «Бери откуда бы ни было все лучшее» – вот всеобъемлющая идея космополитического прогресса. <…> Уже космополитизм – преступление, уже самая его идея. Не почему-нибудь, а потому, что она мертвая, механическая. Потому что, относясь к истории, – она внелична. Ибо история – это всегда личность, как и человек – лицо. Национализм и есть не что иное, как построение истории на личности; <…> личности, которая есть факт раньше истории. Это есть “мой” рост, “наш” рост; “сосны” и соснового “бора”… В истории, так понимаемой, все – закон, все правило, все стройность… Предвидение “на завтра” и мудрость веков».

***
К Розановским «80 миллионам безграмотных или почти безграмотных людей» можно и нужно, на мой взгляд, отнестись серьёзно, в том смысле, что грамоте-то ныне разумеют все поголовно, а ведь грамота грамоте рознь, и о нынешней и нарастающей без препон «дебилизации» народа и, главное, детской, подростковой его части на всяком углу покрикивают. И здесь всё тот же «космополитизм», «Европа от Лиссабона и до», Болонская система, образование как «услуга», бизнес на детях, а, прямо говоря – на крови…
Об этом я? И да и нет. Речь об ином, о том же, но чуточку прямее и «фантастичней».

О том, например, что всякий Великий инквизитор непременно любит людей, как деток своих детей любят – больше себя. Больше жизни вечной.

О том, что прав Фёдор Сологуб, «бог таинственного мира», игрок в жизнесмерть:

Живы дети, только дети, –

Мы мертвы, давно мертвы…

О том, что у всякого Авеля всегда есть брат – Каин, хороший мальчик, но обидчивый.

О  том, что гадкие утята родятся в гнёздах молчаливых уток.

О том, что «не стреляйте белых лебедей».

И, главнее главного – о безымянной девочке у дверей сказочника Якоба Гримма: «Вот вам талер – я не верю в ваши сказки».

И ещё – о том, что услышал в зомбоящике, днями. Известный актёр, силясь сказать хорошее, доброе (вечное, может быть), сказал о другом известном актёре, погибшем (Царствие ему Небесное): «Имярек штучный товар». 

Товар!.. Я минут пять выговаривал зомбоящику доступным ему языком корабельного боцмана. Живому актёру (дай Бог ему сто лет жизни) мне сказать нечего: не в коня корм; он, живущий словом (не рублём же единым!), заживо покоен, и истинно дурно пахнут мёртвые слова.