Заметки о литературной полемике — 13 (Как написать нейрокнигу самому — 3)

Если вы приступили к чтению уже третьего блога из цикла «Как написать нейрокнигу самому», значит у вас есть интерес к этому вопросу.

Немного статистики по первой главе:(52.86%/18735/17480/1255/93/201,45/61.85%)… 

Что же значат эти циферки?

1. Процент вероятности что первая глава написана нейросетью… Половина… Может нейросеть, а может и нет…

2. Объем сгенерированного текста в знаках с пробелами…

3. Объем текста после редактуры ручками, без всяких ассистентов (весь процесс вы наблюдали на скриншотах в гугл-документах).

4. Размер убыли текста, тоже в знаках с пробелами…

5. Количество символов текста на одну правку…

6. Процент вероятности что первая глава написана нейросетью, после корректуры…

И этот последний параметр текста главы вызвал у меня самое большое удивление, казалось бы, после ручной редактуры он должен стать ниже, но детектор, который выбран арбитром в оценке текста дает именно такую оценку.

Ладно, пока оставляем как есть и переходим ко второй главе. Хотя НЕТ! Я зашел в текстовод и проверил текст главы там, потому что он, выделяет ИИшницу и просто подозрительный текст. Над результатом меня улыбнуло — текст написан человеком… Спросил у Алисы — текст написан человеком!

Вот теперь переходим… На первой генерации (помните, там где было совсем мало текста) во второй главе оказалось 1261 символ с пробелами. И снова я использовал этот объем как контекст в промте, немного добавив еще:

22 июня 1941 года. Север Молдавии. 

Район Липкан. 07:23 утра.

Первым пришёл запах — горелое масло и что-то ещё, резкое, незнакомое. Потом — боль в плече. Потом — звуки. Где-то далеко гудело. Не самолёт — что-то глубже, тяжелее. Андрей открыл глаза и не сразу понял, почему свет такой странный — жёлтый, дрожащий, вроде бы утренний, но это было явно не то утро.

Он был в кабине самолета, это однозначно. Фокус был в том, что не в кабине своего самолета.

Незнакомые приборы — циферблаты с кириллическими подписями, иначе расположенные рычаги, запах кожи и пота. 

Дым пошёл сначала из-под приборной доски, потом из-за перегородки за спиной.

Гарь била в горло сухо, едко, резко отдавая керосином и жженой тряпкой. В левом ухе стало глухо, как будто туда забили тугую ватку. Правое слышало мотор, он нагло сбоил, хлопал, тянул рывками. Вибрация корпуса через штурвал отдавала в локти, а через сидение и спинку —  в грудь.

Секунду или две, я не понимал ничего. Потом взгляд сам, без команды, пошёлся по приборной доске. Стрелка высотомера — четыреста, и падает. Обороты даже не упали, они провалились, стрелка тахометра трясётся как в лихорадке. Топливо пока есть. Масло: давление неуклонно валится. Мотор тянет, но слабо, с провалами, и при каждым провале фюзеляж отдаёт в хвост коротким толчком, как кашель. Сажать. Еще не знаю куда — но сажать!

Руки крепче сжали штурвал. Рассмотрел их только через полсекунды: молодые, жилистые, со ссадинами на костяшках, на левом предплечье, почти у локтя — белый шрам полукольцом. Чужие! Это не успел осмыслить, потому что машина сейчас валилась на правое крыло, и надо было её выравнивать. 

Левую ногу — дать. Не до упора. Держать. Крен убрать. Ручку от себя — чуть-чуть, скорость не терять. В глазу замелькало жёлтым — снизу, справа, близко. Ещё раз. Что это? И машина уже другая! Это прошло у меня в голове одной длинной секундой, пока я тянул штурвал на себя, и — ушло. Не до того.

Спину и затылок жарило. За перегородкой впереди шипело протяжно, высоко, с подвываниями. Правый бок козырька разбит, в стеклянную дыру летит поток воздуха с дымом, глаз слезится. Правое ухо ловило мотор и ветер; левое не ловило ничего, и от этого голова шла набок сама, без команды.

На колене лежал кожаный планшет. Увидел, и мысль скользнула  дальше… Парашют. Лямки на плечах другого типа, не те, к которому привык. Высота — триста пятьдесят. Уже меньше. Прыгать некогда и некуда, на такой высоте. И думать нечего, только садиться.

Поле впереди было то ли ржаное, то ли пшеничное, главное — длинное, без помех при посадке. Колосья еще зелёные, не пожелтели, колыхались ровно, как вода под легким ветром. За полем — кустарник, дальше серо-кофейная полоса просёлка. Больше ничего. Хорошее поле, как нарочно подгодали.

Шасси — не выпускать, перевернусь. Фонарь не открывать: заклинит — не выйду. Триммер — по ногам, если слушается; кажется, слушается. Закрылки, щитки — не трогать, не помню, где, да и не нашарю сейчас. Садиться без них, с запасом скорости, плашмя.

Машину я почувствовал быстрее, чем рассчитывал. Тяжёлая, низкая, инертная, с длинным пробегом на посадке. Это не истребитель, не «Ишак», и не Як. Другая машина. Если сорвётся в свал на выравнивании — шлёпнусь носом, и всё; если затяну выход — пропашу крылом и тоже всё. Но сорваться она сейчас не хочет. Тянет, пока тянет. Надо давать ей работать. Перед лицом у меня торчала длинная чёрная трубка — прицел, не разобрать какой, но мешает реально. Левый глаз из-за неё почти не видел. Пальцы сами искали что-то на панели, где-то ниже сектора газа, справа от штурвала, — искали и не находили. Не мой это летательный аппарат. Не под мою руку сделан. Так что управляю как могу и умею.

Да и тело слушалось плохо. Не то чтобы не вообще не слушалось — слушалось, но отставало от головы на полтакта. Полное ощущение, что как будто машину ведёт кто-то другой, а я ему только диктую. Выполняет тело команды головы точно, но не сразу. Это раздражение было короткое, в рабочем режиме: ну ладно, работаем на чём есть, и не дёргаемся, ведь, у тебя рулит парень, который толком ещё не летал на этой машине.

Машина в этот момент просела, но удержалась. Крыло выровнялось. Нос довернул на поле.

Последние секунды перед землёй были тихие. Всегда тихие, я это знал. Мотор уже не слышно, хоть он и работает, потому что весь слух уходит вперёд, туда, где начнётся пробег. В правом ухе остался один звук — тонкий, ровный свист набегающего воздуха через разбитое стекло. Колосья пошли навстречу.

Земля мягко ударила снизу, и шёрстко, будто о щётку. Потом твёрдо. Правое крыло задело что-то — камень ли, пень или свою тень, и машину подкинуло, она пошло боком. Меня бросило на правую сторону, плечо конкретно вмяло в борт. И ещё удар, но уже глуше, и тяжёлей. И ещё. И всё.

Мотор замолчал. Вокруг — шипение, треск, запах горелой резины и ещё чего-то сладковатого, неприятного. Где-то справа что-то капало, редко, жирно, в крышку. Приборная доска застыла мёртвыми стёклами. В левом её углу тонкая трещина пошла ещё дальше — я заметил, как она удлиняется сама, без звука. И я снова потерял сознание.

Когда очнулся, через треснутый фонарь Андрей увидел поле, траву, борозду пропаханную при посадке, и нескольких людей в отдалении. Крестьяне. Женщина в тёмном платке. Мужик в рубахе навыпуск.

Он обернулся назад.

Штурман был мёртв. Андрей понял это сразу — по неестественному положению головы, по остановившемуся взгляду глаз и … по рою мух, облепивших лицо.

Несколько секунд он просто смотрел. Потом медленно поднял взгляд на горизонт, где что-то горело — далеко, но уже уверенно, тёмным жирным дымом. Он знал этот дым. Он читал про этот дым. Он знал, что это за утро.

Липканы. Прут в десяти километрах. Румынские войска на том берегу.

22 июня 1941 года.

Андрей Литвиненко закрыл глаза и попытался вспомнить, что будет дальше. Он знал. Он всё знал — в масштабе тысяч километров и миллионов жизней. Но не знал одного: выживет ли он сам хотя бы до следующего утра.

Объем контекста получился 5892 символа с пробелами, но снова был повторен прием с обильным цитированием подходящей сцены с небольшой правкой. Вот что из этого получилось:

https://docs.google.com/document/d/11OOsfgRDZsGTwRc7VXry4x4xsVsbux5fyjzHr1ySIn4/edit?usp=sharing