Слово Мастеру: Жан Габен (17 мая 1904 — 15 ноября 1976)
Автор: Анастасия Ладанаускене
Jean Gabin
В своей жизни я любил, желал многого, питал множество надежд, но никогда не мечтал стать актёром. У меня были другие мечты, более смелые, более дерзкие.
Долгое время меня манили локомотивы. Их спокойная мощь, их стремительная скорость волновали меня. Мне хотелось быть их хозяином. Ещё в детстве я мечтал стать машинистом скоростного поезда и представлял себя в синем комбинезоне, испачканном маслом, с чёрным лицом, хмурым от ответственности, ловящим сигналы своими энергичными глазами.
Я всё ещё люблю их, этих прекрасных стальных монстров. Их мимолётное, случайное появление на железнодорожном переезде пробуждает во мне целый мир дремлющих желаний. Столб дыма, поднявшийся над насыпью, способен увлечь меня, заставив следовать за мечтами, в знакомый мир, который я сам для себя создал.
Представьте себе этого маленького человечка, мечтающего стать той душой, которая приводит в движение огромную машину, тем, кто знает каждую деталь переплетённых шатунов, тем, кто понимает и направляет мощное дыхание этого зверя.
Моя мечта так и не сбылась. Но я её не забыл. Она просто преобразилась. Теперь я жду того дня, когда смогу снять великолепный фильм о железных дорогах. Я читаю книги в надежде найти ту, которая подарит мне эту радость. В конце концов, я её найду и поделюсь своим энтузиазмом.
В фильме «Человек-зверь» (1938)
О детстве
Меня никак нельзя было назвать воспитанным и дисциплинированным ребёнком. И самое ужасное, я ни в чём не был хорош. Абсолютно ни в чём! Невероятно посредственный во всём!
Я был гадким утёнком, белой вороной в семье. По крайней мере, в глазах моей матери.
Бедная мама! Её самое распространённое и, если позволите, самое категоричное замечание в мой адрес было: «Жан, ты окажешься на эшафоте!» Должно быть, я доставил ей немало хлопот, раз она обрекла меня на такой печальный конец. Потом мне часто было стыдно, но когда ты ребёнок… Я сохранил в памяти образ женщины, которая, как я бы сказал сегодня, была чрезмерно нервной и раздражительной, матери, которая постоянно на меня кричала.
Жан Габен с родителями
Что касается моего отца, то самое раннее детское воспоминание о нём связано с человеком, который каждый день проходил сквозь дом, будто таинственный путешественник, и это происходило в то время, когда я обычно спал. Он возвращался домой поздно, последним вечерним поездом, после своих выступлений в «Ла-Сигаль», спал всё утро и снова уходил ранним днём, пока я дремал. С годами всё осталось примерно так же, за исключением того, что, когда он уходил, я был в школе или бегал по окрестностям.
Фердинанд Анри Монкорже, известный как Эжен Габен
Я пошёл по стопам отца.
Он не боялся тяжёлой работы. Его история тоже заслуживает того, чтобы быть рассказанной. В возрасте, когда дети ещё только учатся вытирать нос, он уже жил самостоятельно и обеспечивал себя. Он ушёл из дома после драки и мечтал о театре. Создал свой собственный репертуар из нескольких песен, которые услышал на улицах и, как только подрос, начал проходить прослушивания.
Ничто не могло его утомить. Неудачи, отказы, долгие периоды ожидания — всё соскальзывало с его великолепной надежды, как масло с мрамора. Его вера была непоколебима. Его мечта была упорной. Он преодолел все трудности, и постепенно успех улыбнулся ему. После этого всё остальное стало для него чистым счастьем.
О пути к профессии
Меня же театр совсем не привлекал. Он никогда не тревожил мои детские мечты. Я был уже почти взрослым, когда впервые пришёл на выступление отца. Я никогда этого не хотел.
Жан Габен в юности
Отец сделал меня своим преемником на сцене благодаря хитрости. Он глубоко любил свою профессию и сожалел, что ни у одного из его детей не было такой же страсти к сцене, к кулисам и их тайнам, как у него. Моя мать тоже любила сцену. В прошлом она пела популярные песни и, прежде чем была вынуждена покинуть сцену, успела создать себе солидную репутацию наряду с Паулой Бребион, Амиати и другими звёздами того времени.
К тому моменту, когда отец решил настоять на своём и неожиданно добиться того, чего ему не удалось убеждением, я уже сменил несколько профессий.
В шестнадцать лет я работал цементщиком на товарной станции Ла-Шапель. Недолгая и проблемная работа. Ссора с отцом подтолкнула меня к этому акту независимости. Он был так полон решимости вывести меня на сцену, так настойчиво настаивал, что, воспользовавшись серией выступлений в Ницце, я ушёл из дома, чтобы попытать счастья.
Моя старшая сестра и её муж предложили мне кров, и целый год я не видел отца. Должен признать, он был недоволен. Бедняга! Но причин сопротивляться своей импульсивной натуре у меня тогда было очень мало. Жизнь в доме сестры была хороша, потому что мы очень любили друг друга. Кроме того, даже сейчас я ей скорее сын, чем брат. Она меня вырастила. Я был младшим, и моя мать, которая уже вырастила шестерых детей, оставила её заботиться о младшем брате.
Работа цементщика меня совсем не привлекала. Через месяц друг устроил меня разнорабочим на литейный завод в Бомонте. Работа была тяжёлой, и сорока пяти дней оказалось достаточно. Но с тех пор я храню в памяти воспоминания о прекрасных воскресеньях, великолепных светлых моментах в серости чрезмерно тяжёлых недель, благословенных днях, когда я оттачивал свои футбольные навыки.
Я был частью команды из Мери-сюр-Уаз, с которой впервые испытал спортивные радости и вкус успеха. Это были настоящие загородные поездки, где пробудилась моя любовь к природе. Победные возвращения, полные радости, смеха и песен, были захватывающими. Но вечера поражений — поражений, принятых с энтузиазмом, поскольку, конечно же, честь сохранялась! — остаются не менее яркими в моей памяти.
Прежде всего, это был триумф щедрой молодости, которая горела в нас... Бах! Куда всё так быстро делось? Остался лишь горький привкус, который я пережёвываю, вспоминая все эти моменты. Это были прекрасные дни, эти пылкие воскресенья. Я пил их долгими глотками, с нетерпением, прежде чем снова погрузиться во тьму.
Это мрачное чувство смягчилось, когда мой зять, который явно был моим ангелом-хранителем, устроил меня на работу в автомобильный магазин в Дранси, где сам и работал. Я стал кладовщиком. Эта работа была тем более приятной, что я зарабатывал двенадцать франков в день. Именно там зародилась моя страсть к автомобилям. Мне казалось, что однажды я смогу участвовать в гонках. Это соблазняло меня, но не уменьшало моей любви к локомотивам.
Помирившись с отцом после годичного отсутствия, я рассказал ему о своих интересах и желании водить машину, будь то локомотив или гоночный автомобиль. Он спросил, не сошёл ли я с ума, и очень чётко выразил свои желания. Я отказался подчиниться. Я был упрям. И до сих пор такой. Столкнувшись с чёткостью моего отказа, он, казалось, смягчился и рассказал мне о своём друге, у которого был гараж на бульваре Перейр.
«Поехали со мной в Париж, — сказал он. — Я познакомлю тебя с ним».
Мой отец был таким же упрямым, как и я. У него было своё мнение. И я никогда не видел его друга с бульвара Перейр. Существовал ли он вообще? Когда мы приехали в Париж, отец взял меня в «Фоли-Бержер».
«Мне нужно кое-что сказать Фрежолю, пойдем со мной».
Фрежоль был — и до сих пор остаётся — управляющим «Фоли-Бержер». Он был одним из ближайших друзей отца.
«Это мой сын Жан, — сказал отец Фрежолю. — Он хочет поступить в театр. Можешь помочь ему с дебютом?»
Я был в ярости, но у меня не было времени реагировать. Меня застали врасплох. Только что начались репетиции нового спектакля, им нужны были статисты. Меня взяли. И с тех пор я не покидал театр. Передо мной открывалась новая жизнь. Она не всегда была счастливой, потому что театр не всегда добр к своим поклонникам. Но как же я тогда оказался далёк от беззаботных лет юности!
Когда я появился в грандиозном ревю, которое стало моим дебютом, то и представить себе не мог, что стою на пороге карьеры, которой не буду гордиться, поскольку я её не желал и ничего не делал для того, чтобы она расцвела.
Это было великолепное ревю, очень роскошное, как всегда в «Фоли-Бержер», очень ослепительное, и оно несколько ошеломило того неукротимого ребёнка, которым я всё ещё оставался. Я ничего не умел: ни ходить по сцене, ни правильно произносить слова. Но это и не было нужно для того, что мне досталось. Я, как говорится, играл роль газового фонаря вдали… В любом случае помню, что был довольно растерян и неуклюж.
Потом я пел песни Шевалье или Дранема. Я подражал им, особенно Шевалье. Залы обычно были ужасные: сцену пронизывал такой сильный сквозняк, что можно было простудиться, пыльный занавес вызывал желание чихнуть, как только он хоть немного шевелился, сиденья скрипели под ягодицами зрителей. Но мы всё равно были рады, что они скрипят, потому что это означало, что на них сидят люди, и именно поэтому мы и приезжали: чтобы нас услышали, чтобы нам аплодировали, а затем чтобы получить свой гонорар, который был невелик: 50 франков за ночь. Из этих денег я оплачивал проезд на поезде, еду, гостиницу и прачку, чтобы у меня каждый день был чистый воротник. Нам повезло, если нам вообще платили! Иногда организатор тура сбегал с выручкой. Это была просто кучка мошенников.
Тем не менее, тогда эта работа певца позволяла мне зарабатывать на жизнь, и я был очень рад, что всё у меня сложилось. Правда, я всегда гнался за стейком. Поэтому играл в многочисленных клубах, тут и там, в Париже, пригородах и провинциях.
Одно из первых упоминаний в прессе (1926)
Пока однажды мне не предложили тур по Южной Америке. Отличная поездка, неплохо оплачиваемая, это было именно то, что мне нужно. Двести франков в день за то, чтобы увидеть прекрасную страну — и, конечно же, сыграть в театре — это было больше, чем я ожидал. Очевидно, профессия моего отца начала приносить свои плоды.
Но это была тяжёлая работа. Подготовка к такому туру — это не прогулка по парку. Ты никогда не перестаёшь разучивать свои роли. А их очень много!
Репетиции никогда не бывают идеальными, потому что слишком много сцен, над которыми нужно работать. Неизбежно путаются твои выходы, а также детали необходимого реквизита и костюмов, которые нужно надевать в определённые моменты в определённых актах определённых пьес. Нужно всё это запомнить и, по возможности, хорошо знать.
Естественно, репетиции на корабле продолжались, хотя нам этого совсем не хотелось. Море, которое я знал под синим воротником и красным помпоном, больше меня не привлекало. Это море обладало другим очарованием. Я восхищался им без сожаления, без предрассудков и всем сердцем.
Служба на флоте (1924−1925)
Нужно ли добавлять, что это было чудесное путешествие? Оно продолжилось и на суше в тех же условиях. Открыв для себя Южную Америку, её красоты, столь непохожие на те, что мы ценим дома, и, со своей стороны, испытав на себе скромный успех наших шоу, я прожил там счастливую жизнь, о существовании которой даже не подозревал.
О кино
Я всех предупреждал. Хорошо, я сделаю для вас шоу, но я ничего в этом не понимаю и подхожу для этого примерно так же, как и для того, чтобы стать епископом!..
Мы не знали, что снимаем фильмы, о которых будут говорить ещё десятилетия спустя. Мы просто старались хорошо выполнять свою работу, каждый в своей роли — снимать фильмы, которых ожидала публика.
Один из первых фильмов Габена — «Парижское развлечение» (1931)
Весь этот период, в течение которого я постепенно начал заявлять о себе в огромном мире кино, был трудным, бурным и неспокойным. Такое разнообразие, столько обязанностей и столько дел — всё это было для меня в новинку.
И сейчас я часто оглядываюсь на свои ранние годы, задаваясь вопросом, не сон ли это всё. Но нет. Мне нужно вернуться в студию или путешествовать. Мне нужно рассматривать предложения, вести переговоры об условиях, подписывать контракты. Жизнь продолжается и ведёт нас неизвестно куда.
Как же далеко я уже от Мериэля и его полных птиц лесов! Столько путешествий я совершил всего за несколько лет! Конечно, бывшему моряку это не в новинку. А потом я вспомнил о театральном туре, который привёл меня в Южную Америку. Но в кино всё по-другому. Больше не нужно учить репертуар, не нужно продолжать репетиции. Ты очень быстро отправляешься в самые разные места.
«Прощайте, счастливые денёчки» (1934)
Я быстро понял, что с моим лицом лучше всего как можно меньше делать перед камерой, которая всё непропорционально увеличивает. Поэтому я избегал чрезмерно выразительной передачи чувств персонажей, которых играл, потому что знал, что моё неровное лицо, даже при хорошем освещении, будет сильно давить на экран.
Признаюсь, меня это забавляло, потому что я никогда по-настоящему не понимал, что значит «играть изнутри наружу». Да, я играл интуитивно! Я проливал пот, кровь и слёзы, пытаясь придать своим персонажам правдивость и естественность, которые, как я надеялся, были бы точными.
Дювивье научил меня тому, чего я ещё не знал о методах кинопроизводства. Он объяснил, что такое объективы и чего можно ожидать от кадра в зависимости от выбранного объектива. Я хорошо усвоил этот урок и научился адаптировать свою игру или определённую манеру движения перед камерой в зависимости от выбранного объектива.
О войне
Я думал: немцам в конце концов надерут задницу, Францию освободят. Поэтому я не мог представить себе, что приеду, не сделав лично ничего для этого. Особенно я не мог представить, что увижу в Париже своих приятелей, которые ворвались бы туда с оружием наперевес, и просто скажу: «Вот я снова здесь, ребята! Как у вас дела?» Я бы никогда не осмелился посмотреть им в глаза, пожать им руки, а я хотел сделать это без стыда. Вот почему я пошёл воевать в этой чёртовой войне, и страх в животе у меня тоже был.
Жан Габен и его танк (март 1945)
Командир танкового экипажа
О спорте
В моём сердце, в полном беспорядке, хранятся восхитительные воспоминания о порванных штанах, бродяжничестве, треснувших галошах, заслуженных порках и ожесточённых битвах с хулиганами моего возраста.
Я всегда был бойцом. Это признак моей независимости, и мои родители знали, как позволить этому великому стремлению к свободе, которое до сих пор шевелится во мне, процветать, вместо того чтобы превратить меня в раба, покорного уродству жизни и подчиняющегося требованиям упрощённой морали.
Школьник Жан Габен
Если бы я не выбрал актёрскую карьеру, я бы хотел посвятить свою жизнь спорту. Это легко понять: вся моя жизнь прошла в спортивной среде. И у меня развился естественным образом вкус к спорту, к борьбе.
Я был ещё совсем ребёнком, едва одиннадцати лет, когда надел боксерские перчатки и увидел перед собой великолепные примеры. Каждый день я посещал тренировки Фрэнка Мора, Хогана, де Поэзи, и это лишь те, чьи имена сразу приходят на ум. Бокс привлекал меня своей драматичной и жёсткой стороной.
Фильм «Воздух Парижа» (1954)
Позже, примерно в пятнадцать лет, меня захватила любовь к велоспорту. Это самая сильная спортивная любовь, которая осталась со мной навсегда. Но не думайте, что это просто платоническая любовь. Нет, каждое утро, когда позволяет работа, я сажусь на велосипед и сразу же отправляюсь в путь. Я проезжаю пятьдесят километров, иногда больше, если чувствую себя достаточно хорошо. Так я и завёл друзей на дороге. Проезжая примерно один и тот же маршрут каждый день, я познакомился с несколькими велосипедистами. Мы часто катаемся вместе.
Лучший отпуск, который я помню, был, когда мы с Биллом Хиксоном и ещё одним другом отправились в велосипедное путешествие по Франции. Конечно, не всё было гладко; у нас были всевозможные приключения. Если я правильно помню, мы чуть не попали в тюрьму. Но как же нам не забыть об этих мелких неприятностях, когда едешь рано утром по ещё спящей сельской местности, с хорошим велосипедом между ног и хорошо накачанными мышцами? Мы вернулись измученные солнцем и дождём, которые нас не сильно пощадили, но заряжённые энергией на целый год.
О будущем
Я вышел на сцену неохотно, свои первые фильмы снимал без энтузиазма, без надежды. Но теперь всё. Я подсел.
В фильме «Великая иллюзия» (1937)
Только я прекрасно понимаю, что настанет день, когда публике надоест мой образ. Это неизбежно. Это нормально. Но я готов. Этот день может наступить. Я не буду цепляться за прошлое, и если несчастье не заставит меня снова гнаться за чёрствым хлебом, я буду молодцом. Я уеду куда-нибудь, в свой родной город, где заново открою для себя радости, которые мне хорошо знакомы и которые я ценил. Потому что я уже был фермером.
Что ждёт меня в будущем? В какие страны меня теперь заведёт кино? Какие роли оно мне приготовило? В каком обличье я предстану, прежде чем уснуть, забыв о своём прошлом, на свежем воздухе заново открытого Мериэля? Только умный человек сможет ответить на этот вопрос.
В фильме «Отверженные» (1958)
Такова жизнь парижского крестьянина, который затерялся в мире кино.
Потому что, в глубине души, несмотря на моё сельское воспитание, я всё ещё парижанин. Я родился 17 мая 1904 года, между Ла-Виллет и Монмартром.
Но разве не с этого мне следовало начать?
***
***