История как территория: кто рассказывает — тот владеет

В «Песни о том, чего не было» есть сцена, которую можно пропустить. Она не громкая, не скандальная, не ведет к развязке. Зато сразу объясняет, что за текст перед тобой и кто его автор.

Двое в карете, тряска, скука, бесконечные колдобины. Смертный, что чувствует себя незначительной букашкой, просит: «Сделай так, чтобы я для тебя был кем-то».

Героиня небрежно отшучивается: «Напишу о тебе книгу».

Он цепляется за это, как за соломинку. Ему нужна фиксация. Ему нужно, чтобы кто-то записал, что он был здесь. Что он значил. Что его существование не растворилось в чуждом мире, где он даже говорить не мог на языке, которым все общались у него в голове.

Она соглашается. И сразу предупреждает: «Я расскажу всё, что о тебе думаю. Красавцем не опишу. И вообще, выскажу всё».

То есть: ты получишь свою историю, но не свою версию. И даже не версию истинную.

О сплетнях и ста рублях

В этом вся суть нарративной власти. Старый анекдот работает безотказно:

— Он выиграл в лотерею миллион!
— Не миллион, а сто рублей.
— Не в лотерею, а в карты.
— Не выиграл, а проиграл.

История прошла три итерации, и реальность сместилась ровно настолько, насколько рассказчик хотел ее сместить. Никто не лгал с умыслом. Никто не фабриковал доказательств. Просто каждый пересказ — это выбор: что оставить, что отбросить, на чем сделать акцент, а что похоронить в многоточии.

Хтонический ужас перед отсутствием объективности

С возрастом, говоришь, вопросы из университетского курса философии начинают беспокоить сильнее, а не слабее. Должно быть наоборот: юноша ищет ответы, взрослый живет с вопросами. Но почему-то именно с возрастом приходит не успокоение, а ужас.

Потому что в двадцать лет кажется, что истина есть. Просто нужно найти правильный метод, правильного автора, правильную оптику. В тридцать начинаешь подозревать, что истины нет. Есть версии. И те, кто контролирует историю, контролируют реальность.

Это не абстракция, а то, что работает каждый день. В нашем реальном мире. К моему ужасу.

Но если истины нет — если каждый пересказ уже искажение, если даже наши воспоминания несут искажения, — то на чем стоять?

У меня нет ответа. Но есть предложение: укрепиться в праве на свою оптику. Пусть она будет нарциссичной, эгоцентричной, сугубо субъективной, какой угодно, но вашей. Вашим выбором. Ведь каждый рассказ — это выбор. Вы выбираете, какую реальность закрепить. Выбираете, кого сделать героем, а кого — злодеем. Выбираете, замолчать ли неудобный факт или сделать его центром повествования.

Это не освобождает от ответственности. Наоборот — нагружает ею. И, на самом деле, это тот редкий случай, когда ответственность не бремя, а привилегия.

Я на самом деле наслаждаюсь своей ответственностью и властью, которой наделил меня текст. Даже если говорю не о реальном мире, не о реальной женщине и не о реальных проблемах присвоения и навязанного долга, а о несуществующей богине в выдуманном мире и её фантастических проблемах.