Метод "Отчаяния" Набокова

Очень давно не читал В. Набокова, зашел в книжный магазин, попалось на полке его "Отчаяние", не помню, чтобы раньше вообще что-то слышал про этот небольшой роман, решил прочесть. Прочитал. Роман погрузил меня на некоторое время в отчаяние! Но, обо всем по порядку.

Первоначальный вариант романа был написан Набоковым в Берлине в 1932 году на русском очень быстро - практически за один летний месяц, в 1934 он был впервые опубликован в эмигрантском журнале на русском языке. В последующие годы Набоков сам перевел "Отчаяние" на английский, и в 1937 роман вышел в английской версии, в которой автор усилил все его сюжетные и психологические акценты (см. ниже).  

Что сразу привлекает в романе? - Набоковские литературные приемы, которыми он владеет виртуозно: ненадёжный рассказчик Герман (ГГ), от лица которого ведется повествование; метапроза - роман о романе (Герман  ведет рассказ так, как будто бы пишет роман - гениальный роман!); прием "разрушения четвертой стены" - когда рассказчик постоянно обращается из произведения к читателю, типа "любезный читатель";  и, конечно, набоковский язык -  парадоксальная смесь высокого эстетского стиля и повседневной речи:

... Был продувной день, голубой, в яблоках; ветер, дальний родственник здешнего, летал по узким улицам; облака то и дело сметали солнце, и оно  показывалось опять как монета фокусника...

Что настораживает и даже разочаровывает? - Достаточно очевидная полемика с Достоевским, носящая карикатурный характер. В "Отчаянии" Герман является карикатурой Раскольникова - причем, не дружеским шаржем, а достаточно злобной и патологической  карикатурой, и есть отсылки к "Двойнику" Достоевского, которые тоже поданы в виде системы  противопоставлений. Дочитав роман до конца, мы получаем что-то типа подробной и по своему глубокой исповеди психопата, главным чувством которого (Герман даже  долго подбирает подходящее слово, чтобы его выразить!) является отчаяние - отчаяние от того, что его гениальный план не состоялся и не будет оценен широкой аудиторией читателей его романа. Главный герой сожалеет о том, что не мог или не смог учесть какую-то пару мелочей - и все! Он эволюционирует в своих социопатии и гениальном нарциссизме в сторону распада личности, никаких проблесков или намеков на муки совести, почти механический процесс обесчеловечивания и холодная досада на себя и обстоятельства, которые не позволили ощутить себя гением на волне анонимного читательского признания! Я бы даже сказал, что Набоков не оставил никакого шанса своему герою - он просто  мастерски уничтожил его в человеческом измерении!

А что, разве он должен был оставить какой-то шанс? - Нет, конечно, не должен: в этом и заключался один из предметов его творческой полемики с Достоевским. Ключевой конфликт Набокова с Достоевским лежит в плоскости понимания задач литературы. Набоков  -  эстет: высшая ценность для него  -  стиль, художественная форма, «волшебство» языка. В своей знаменитой лекции о трёх качествах великого писателя -  рассказчик, учитель и волшебник -  он утверждал, что подлинно великим писателя делает именно волшебник, способность создавать стилистически безупречный текст. Достоевский, с точки зрения Набокова, этому критерию не соответствует. Его произведения , по словам Набокова - «торопливое лихорадочное нагромождение слов с бесконечными повторениями». Набоков обвинял Достоевского в том, что тот жертвует психологической достоверностью и художественным совершенством ради выдвижения моральных и религиозных идей. Достоевский претендовал  на роль  пророка и  учителя,  Набокову же претила сама эта идеологическая установка. "Отчаяние" - очень характерный пример  творческого стиля Набокова, который впоследствии развивался и усиливался в сторону "волшебства" и ухода от любого вида наставничества и учительства.  

Я, как читатель, могу на уровне интеллекта признать право на жизнь концепции "искусства ради искусства" в литературе. Музыкальным аналогом такого является джаз - я слушаю джаз и могу получать от него эмоционально-интеллектуальное удовольствие. Однако, музыкальный символизм намного более свободен в интерпретации, чем символизм слОва: словА привязаны к своим основным смыслам и значениям, здесь свободы восприятия и интерпретации намного меньше, чем в музыке. Короче, не получилось у меня складного восприятия набоковского джаза  после прочтения "Отчаяния". Ну, не могу я получить удовольствие от художественной исповеди психопата, даже если оно блестит и переливается как литературный бриллиант. Так, может быть, роман и не был написан для какого-то там  читательского удовольствия? Некоторые намеки на это есть в самом романе: автор через Германа  как бы играет с читателем, путает его, даже откровенно троллит и как будто провоцирует на захлопывание книги, что в процессе чтения воспринимается как интересный художественный прием, а в конце вызывает некоторое недоумение. Если описать мое личное послевкусие сразу после прочтения романа, - как говорили в детстве: "Размах на рубль - удар на копейку!"

И вот тут-то  меня накрыло некоторое собственное отчаяние: как такое возможно? Мастер слова, классик литературы 20 века  а, получается, что же - мимо меня? Не могу восхищаться этим, могу только досадовать - и, конечно, дело во мне! С литературной точки зрения произведение безупречное, но мне почему-то этого мало. Да, у Достоевского язык, может быть,  и не столь совершенен, но после его "Идиота" я месяц могу быть погружен в "Идиота", я сам могу немного стать Идиотом, у меня куча идей, записей по прочитанному, какие-то свои литературные проекты по мотивам Идиота рождаются. А тут - прочитал, оценил искусство и творческую концепцию и... хочется забыть!

Но, нет, во мне с детства действует приобретенное от разных уроков жизни чувство, что самый простой путь - не обязательно самый правильный (хотя, конечно, часто именно так и есть!) и я решил не открывать кингстоны так быстро! Пусть мне и не близка творческая концепция Набокова - я, тем более, тогда не должен поступать как он со своим героем - я должен как читатель дать ему шанс на смысл! Недавно я написал пост в блоге  Новая апология Писателя, главный  дискурс которого построен на основе старой концепции "смерти автора". "Хорошо", - сказал я себе, - "убираем автора, забываем про Набокова, про его личные терки с Достоевским и про его эстетскую творческую концепции. Смотрим только на текст..." Смотрим, смотрим, смотрим и... блин, ничего не происходит! Те же проблемы, просто теперь, не в анфас,  а в профиль! Некоторое время я честно искал выход из своего отчаяния достойно прочесть Набокова и... решение пришло внезапно - как вспышка молнии! Собственно, ничего не надо было искать - решение проблемы лежало, если можно так выразиться, в моей личной литературной "творческой концепции", суть которой сводится к тому, что я в своих произведениях занимаюсь по внутреннему ощущению процесса не столько литературой, сколько выговариванием внутренних конфликтов и личных мировых проблем. В психотерапии есть специальный термин - аутопатография: это когда пациент описывает симптомы своей болезни в виде специального медицинского дневника, который потом он просматривает и анализирует вместе с врачом. Общепринятого термина "художественная аутопатография" в научно-медицинском обиходе нет- я придумал его для себя, чтобы как-то расширить его рамки, выйти за пределы чистой медицины в область психологии и творчества - получилось немного тяжеловесно и малопонятно, но по сути правильно.  Именно здесь на АТ, наблюдая за мотивацией и скрытыми пружинами творчества разных авторов, я осознал глубинные мотив своего собственного литературного творчества и... все встало на свои места!

Да, так вернемся же к набоковскому "Отчаянию". Вспомнив вдруг про свою аутопатографию, я мысленно посмотрел на его роман с ее позиций и... гора сдвинулась! Это было похоже на то,  как найти идеально правильный ракурс у картины, при котором ее краски оживают, персонажи начинают двигаться и ты соединяешься с ее глубинным замыслом, который оказывается наглухо запечатанным при любом другом ракурсе. Как же представляется "Отчаяние", если взглянуть на него с этого медицински-терапевтического ракурса? Я бы это объяснил примерно так. Очень талантливому автору,  разумеется, не чуждо бремя страстей человеческих. Более того, в его творческой лаборатории духа достаточно места для материализации и воплощения целой галереи внутренних демонов, которых этот автор уже давно знает, чувствует, может быть, умеет с ними договариваться, чтобы они не сильно мешали ему жить и творить, но при этом понимает, что они несут ему личную угрозу. Основная идея метода освобождения от них литературными средствами  заключается в их художественной экстериоризации: автор выносит своих демонов в литературное произведение, предоставляя им там нового хозяина, подробно и рельефно показывая их всевозможные качества и проявления в форме монологов и диалогов главного героя, его действиях и мотивах в сюжете. Когда произведение закончено, автор получает возможность внутренне дистанцироваться от уже воплощенных демонов и провести границу - это "не-Я"! В этом свете роман "Отчаяние" прочитывается совсем по-другому: воплощение и дистанцирование получились гениальными, терапевтический эффект очень убедителен, демоны изгнаны и стадо свиней благополучно летит в пропасть (по крайней мере, в английской версии этот финал прописан более определенно). Каких же демонов творческой личности мы наблюдаем в Германе?  Вот, вероятно,  самые тёмные и  страшные для самого себя качества, которые Набоков проецирует на Германа, чтобы с ними справиться:

1.  Эстетический нарциссизм

Набоков всю жизнь боролся с обвинениями в «холодном мастерстве». Герман доводит эту черту до абсурда: он считает убийство «произведением искусства», а себя -  «художником», которого не понимает «чернь». Набоков как бы говорит: «Вот до чего доводит эстетизм, оторванный от этики и реальности. Смотрите и ужасайтесь, но   это - не я!».

2. Солипсизм и неспособность к эмпатии

Герман не способен понять, что другие люди - не фигуры в его нарративе, а самостоятельные существа. Жена Лида для него - функция, двойник Феликс - расходный материал. Набоков, напротив, считал способность «влечь в чужую душу» главным качеством писателя и очень любил свою жену. Герман -  его «негативный слепок».

3. Желание контролировать реальность через слово

Герман пишет свою версию событий, уверенный, что читатель (и мир) примут её за истину. Набоков -  величайший стилист и мастер словесной игры - через Германа пародирует писателя, который переоценивает силу своего слова. Он как бы говорит: «Смотри, вот как выглядит плохой писатель, который не понимает, что искусство -  это не контроль, а диалог».

Этот список можно было бы продолжить, но на этом остановлюсь, так как основная идея ясна: я нашел для себя единственный ракурс прочтения, в котором "Отчаяние"  приобретает глубину и рельеф и становится по-настоящему интересным для меня, так как я и сам занимаюсь похожим, но, конечно, не настолько профессионально, как автор "Отчаяния".  Вместе с этим открытием я получил наглядный урок того, как литературная концепция "смерти автора" может завести в тупик: передо мной был выбор - "смерть автора" или смысл произведения - я выбрал "жизнь автора" и получил смысл!

Следующий шаг моего расследования набоковского "Отчаяния" вполне очевиден: а нет ли каких-либо авторских признаний, свидетельствующих в пользу моей гипотезы? Я начал копаться в его интервью и статьях и, кажется, обнаружил некоторые намеки на это. В предисловии к "Лолите" (я читал  "Лолиту" в 90-х, когда она только появилась на прилавках уже в постсоветском литературном пространстве; перечитывать ее вне  своего личного ракурса я бы уже точно не стал, а в этом ракурсе можно даже и перечитать!) он пишет:      

Герман и Гумберт похожи только в том смысле, что два дракона, нарисованные одним художником в разные периоды его жизни, похожи друг на друга. Оба — невротические негодяи, тем не менее, в раю есть зеленая улочка, по которой Гумберт может бродить в сумерках раз в год; но ад никогда не освободит Германа под честное слово.

Звучит немного парадоксально, но Герман в личной инфернальной иерархии автора попадает дальше в глубины ада, чем Гумберт - вероятно, он хорошо знал, о чем говорит и многое для читателя здесь остается за кадром. Далее, в интервью ВВС в 1962 Набоков  говорит: 

Некоторые мои персонажи, без сомнения, люди прегадкие, но […] они вне моего Я, как мрачные монстры на фасаде собора — демоны, помещённые там, только чтобы показать, что изнутри их выставили. 

Ахах, но это почти оно - косвенное признание, как будто автор проговорился, хотя прямых признаний мы не найдем: медико-терапевтический функционализм таких произведений слишком явно противоречил бы его официальной творческой концепции "чистой литературы" без морально-этических целей и задач.

В набоковедении версия "изгнания демонов", конечно, озвучена - там, наверное,  вообще озвучено все, что можно озвучить, - но она находится там где-то на периферии и точно не является ни в каком смысле основной. Но мне это было уже не важно:  в какой-то момент мне стало даже неважным, входило ли в сознательный творческий замысел автора "Отчаяния" освобождение от своих демонов или это моя галлюцинация? - У меня просто нет выбора: либо вовсе не читать такие набоковские вещи, либо читать их через очки художественной аутопатографии. Я выбираю второе.

Некоторое очевидное  внутреннее противоречие набоковской творческой концепции с таким способом его прочтения может давать хорошую пищу для сомнений в универсальности моей позиции: ну, кто то же спокойно читает набоковские вещи без всех этих рефлексий и заморочек, у меня у многих знакомых и коллег Набоков - любимый автор, они цитируют из него целые предложения, а набоковские отдельные предложения могут занимать страницы. Понятно же, что дело не в Набокове, а во мне самом -  я тоже так думаю. Но когда я так думаю, я параллельно думаю о Ф.М.Достоевском и, конечно же, о его роли в творчестве Набокова.  Конфликт творческих концепций Набокова и Достоевского - конечно, односторонний по хронологическим  причинам - сподвиг Набокова на произведения, которые  стали классикой русской литературы 20-ого века. Можно сказать, что    «святая ненависть» к Достоевскому послужила Набокову поводом расчистить место для собственного творческого метода, однако при взгляде с высоты птичьего полета  место это оказывается  на той же самой карте, а карта была во многом прорисована Достоевским. Что же, получается, что в какой-то глубинной основе творчества Набокова лежит амбивалентное отношение к Достоевскому? Возможно ли творчество "от противного"? А почему бы и нет? В его свете внутреннее противоречие аутопатографического функционализма и  "чистой литературы" в творческом методе Набокова уже не кажется столь катастрофическим - а, может быть, оно даже необходимо для его полноты!