Бутылка и мышцы

Гражданин, проходящий по документам как Эдуард, представлял собой не столько биологический организм, сколько выставку достижений белковой промышленности, по какому-то недоразумению снабженную паспортом и правом проезда в общественном транспорте. Его левая дельтовидная мышца, ритмично подергиваясь, давно вела самостоятельную, социально ответственную жизнь, пока сам Эдуард, источая легкий аромат гидролизованного коллагена и железобетонной уверенности в завтрашнем дне, ожидал родственника в фойе школы. Муниципальная банкетка под ним не скрипела. Она затаила дыхание и тихо молилась.

В зоне видимости Эдуарда материализовался субъект первоклассного возраста. Субъект безмолвно, с лицом человека, познавшего тщетность бытия, протянул Эдуарду полимерную тару класса «ПЭТ». Внутри плескалось пол-литра жидкости негазированной, обыкновенной. Взгляд субъекта содержал официальный запрос на нарушение герметичности заводской резьбы.

Эдуард, чей базовый хват кисти по внутреннему ГОСТу был приравнен к давлению промышленного пресса, снисходительно изогнул лицевые ткани. Фаланги, привыкшие рутинно оперировать центнерами чугуна в условиях повышенной влажности тренажерного зала, ласково сомкнулись на рифленом пластике. Эдуард подал легкий крутящий момент, достаточный для сворачивания шеи взрослому быку.

Резьба ответила глухим, пластмассовым молчанием.

Брови Эдуарда, каждая размером с упитанную гусеницу, удивленно поползли навстречу друг другу. Он перехватил тару. Включил в работу предплечья. Задействовал широчайшие. Пиджак Эдуарда, сшитый на заказ из композитной ткани, способной сдерживать осколочное ранение, жалобно затрещал по швам. Давление в вестибюле резко упало. Дети, бегавшие неподалеку в рекреации, синхронно сглотнули, почувствовав заложенность в ушах от локальной баротравмы.

Бутылка не подавала признаков капитуляции.

Эдуард, багровея лицом до оттенка свежеуложенного горячего асфальта, уперся ногами в школьный линолеум, сорвав его с клея вместе с тонким слоем бетонной стяжки, и, окончательно затаив дыхание, выключив из процесса все посторонние мысли о мирском, сконцентрировав колоссальную, накопленную годами изнурительных тренировок, сушек, масснаборов и белковых диет энергию исключительно в районе правого лучезапястного сустава, отчего вены на его шее пульсирующе вздулись до состояния пожарных гидрантов, совершил финальное, титаническое, грозящее смещением тектонических плит вращательное усилие.

Тара скрипнула. Но выстояла.

Эдуард перестал дышать.

В образовавшемся экзистенциальном вакууме к ним подошла девочка с розовым бантом, имеющая массу тела, едва превышающую массу зимней обуви Эдуарда. Она молча, не меняя скучающего выражения лица, взяла бутылку из трясущихся рук гиганта.

Щелк.

— Держи, — сказала девочка.

И ушла.

Эдуард посмотрел на свои руки. Руки казались лишними. Он думал о том, что эволюция, очевидно, где-то свернула не туда, и теперь мировой порядок контролируют существа с розовыми бантами, а ему с его трицепсами пора добровольно сдаваться в пункт приема черного металла.

Бутылка стояла на банкетке. Открытая.