Стык меж лат, куда попала стрела

Глава 1. Розовые очки

Полковник не успел.

Его проклятый, безошибочный дар, позволявший на протяжении тридцати лет видеть грязь за секунду до того, как человек в неё окунётся, дал осечку всего один раз. В самый важный день его жизни.

Накануне вечером Аня сказала, что задержится у Дуди. Полковник знал этого парня — скользкий, изнеженный местный мальчик из элитного, приморского, спального района в Израиле. Рано облысевший молодой человек с бегающими глазами, в которых полковник не раз читал мелкую ложь, глупость и следы дешёвой травки. Но в тот вечер, глядя на дочь, полковник видел лишь её. Аня улыбалась той самой улыбкой, от которой у него теплело в груди — улыбкой покойной матери. "Она всегда смотрит на мир сквозь розовые очки", — с глухой тоской думал он тогда, не способный осквернить её чистую радость своим профессиональным цинизмом. Пророк, читавший чужие судьбы как раскрытую книгу, ослеп от собственной отцовской любви. Он не разглядел, что за спиной Дуди Коэна уже сгущалась абсолютная, звенящая тьма. Он понял всё на следующий день, когда Аня не вернулась к обеду, а её телефон глухо отзывался длинными гудками. Полковник рванул в этот спальный, израильский район, на тихую улочку Авталион, ведомый страшным, ледяным предчувствием, которое никогда его не обманывало.

Но он опоздал. У трехэтажного бетонного дома уже стонал сиренами красно-белый реанимобиль "Маген-Давид Адом", а ленивую субботнюю тишину взрывали крики зевак и резкие команды полицейских.

Это был протокол кошмара. То, что полковник узнал позже из сухих полицейских сводок и обрывков разговоров со следователями, не просто разорвало его мир на части — это растоптало его профессиональное эго. Он, бывший служака великой империи, привык к рациональному злу: к предательству за деньги, к убийству ради выгоды. Но то, что произошло в душной квартире на Авталион, было за гранью человеческого понимания.

Они были вместе с самого утра того проклятого шестнадцатого мая. Аня, только недавно отслужившая в ЦАХАЛе и вернувшаяся из долгой поездки по миру — счастливая, полная планов, рисовавшая яркие картины и играющая на гитаре, — и он. Ближе к вечеру вспыхнула ссора. Обычный, глупый спор, который в воспалённом наркотиками мозге Дуди Коэна превратился в триггер.

Он душил её долго, методично, глядя в эти самые розовые очки, которые с неё слетели вместе с жизнью. А потом начался истинный ад, паноптикум, который полковник не мог представить, даже закрывая глаза.

Из материалов предварительного следствия:

"После совершения убийства подозреваемый Дуди Коэн проявил крайний цинизм и глумление над телом погибшей. Он разбросал поверх трупа денежные купюры, сфотографировал эту сцену на камеру мобильного телефона и разослал снимки своим знакомым по приложению ВотсАп"

Когда в квартиру вернулась пятидесятилетняя мать Дуди, он встретил её на пороге с безумной улыбкой:

— Я убил её, — обыденно произнёс он.

А затем, словно подчиняясь какому-то внутреннему беснованию, схватил кухонный нож, ударил мать в грудь и выскочил на улицу. Прибывший на место майор полиции Асаф Шпрингель позже рассказывал на закрытом заседании суда, что Дуди полностью потерял человеческий облик: в камере предварительного заключения он впадал в буйство, а во время первых допросов... пел и танцевал, выдавая следователям десять разных версий произошедшего за один час. В его комнате нашли шесть граммов гашиша, но полковник знал — дело было не только в траве. В парня вселился чистый, неразбавленный хаос.

Далее начался судебный фарс. Для полковника начались пять с половиной лет персонального ада. Пять с половиной лет, за которые он, не пропускавший ни одного заседания Тель-Авивского окружного суда, окончательно возненавидел израильское правосудие, казавшееся ему верхом бюрократического абсурда.

Защита убийцы, возглавляемая хваткой адвокатессой Деклой Охайон, сразу включила проверенную пластинку: невменяемость, "голоса в голове", неспособность отдавать себе отчёт в действиях. Дуди Коэн, ещё вчера вальяжно разбрасывавший деньги на тело его задушенной дочери, теперь послушно строил из себя дурачка на психиатрических экспертизах, отказывался сотрудничать с окружным врачом и требовал "своего" специалиста.

Полковник сидел в зале суда — постаревший, с запавшими глазами, со сложенными на коленях руками — и смотрел, как закон защищает убийцу его ребёнка. Местные женские организации кричали в мегафоны у входа о "терроре против женщин" и росте насилия в эпоху "самого правого правительства" в Израиле, приравнивая гибель его Ани к статистике. Глава ассоциации жертв насилия Лара Цинман давала интервью о необходимости реформ. Но для полковника Аня не была статистикой. Она была его воздухом. И этот воздух у него отобрали.  В конце декабря прокуратура пошла на позорный компромисс. Судебная сделка. Сделка с дьяволом, которую объяснили "психическим состоянием подсудимого в момент преступления".

Вместо пожизненное заключение без права помилования, как того требовала прокуратура в начале процесса. Израильское правосудие пошло на сделку и Дуди Коэн получмо всего двадцать шесть лет. В итоге, скорее всего ему скостят одну треть срока и Дуди Коэн будет на воле через семнадцать лет и четыре месяца.  

Полковник стоял в коридоре после очередного заседания за закрытыми дверями. Вокруг шумели репортёры, вспыхивали блицы камер. Адвокаты Дуди Коэна победоносно вещали в микрофоны, что "сделка справедлива и отражает масштаб трагедии", а их подзащитный избежал клейма "пожизненного".

Полковник подошёл к окну. За стеклом плавилось всё то же безжалостное ближневосточное солнце, заливая светом безликие, бетонные коробки израильского спального района. Мимо площади торопливо шёл какой-то парень, придерживая карман куртки.

Мир продолжал жить своей мелкой, грязной, предсказуемой жизнью. Полковник по-прежнему видел их всех насквозь. Он знал, что этот ублюдок Дуди Коэн симулировал каждый свой безумный танец на допросе, чтобы не сгнить в одиночке до конца дней. Полковник видел эту манипуляцию так же ясно, как дно своего остывшего утреннего кофе.

"Двадцать шесть лет из которых он отсидит всего семнадцать лет и четыре месяца" — мысленно повторил полковник, и его ладони от бессилия и отчаянья сжимались в кулаки,  — Прокуратура просит двадцать шесть лет. Адвокаты будут просить ещё меньше. Он выйдет ещё молодым человеком".

Полковник отвернулся от окна. Розовые очки Ани разбились, и вместе с ними разбились остатки его терпения. Если это так называемое государство и этот крикливый, чужой божий народ готовы простить ублюдка, оценив жизнь его дочери в четверть века лагерного режима, то у старого имперского вояки на этот счёт были свои уставы.

Наступал вечер. Время, когда люди лгут особенно часто. Но полковник лгать себе больше не собирался. Начиналась его собственная, последняя спецоперация.

Глава 2. Линия горизонта

Полковнику никто не писал и не звонил уже много лет. Да он и не ждал. Люди приходили сами.

Вон тот человек африканской наружности торопливо пересекал тенистую площадь, придерживая рукой карман легкой куртки. Для прохожих — обычный африканец, спешащий по делам под палящим ближневосточным солнцем. Для полковника — будущая кража в продуктовом на соседней улице. Через двадцать минут этот парень вынесет две бутылки коньяка и пачку кофе, воровато оглядываясь на кассира.

Женщина у цветочного магазина улыбалась в телефон, накручивая прядь волос на палец. Для других — влюбленная, счастливая жена. Полковник видел другое: через час она сухо скажет мужу, что задерживается на работе, а сама свернет в переулок к белому «Хёндаю».

Полковник отвернулся, разглядывая дно своего остывшего кофе.

Самое страшное было в том, что он уже почти никогда не ошибался. Когда-то, еще в прошлой жизни, в умирающем в страшных судорогах советском союзе , полковник наивно думал, что люди сложны. Что человеческая натура — это лабиринт. Потом, ближе к концу своей армейской карьеры, он начал видеть их насквозь. Не души. Не потаенные мысли. Не великую судьбу. Только следующий шаг.

Кто предаст. Кто украдет. Кто солжет. Кто сегодня ночью будет тихо плакать в ванной, зажав рот полотенцем, а утром наденет дежурную улыбку. С тех пор мир стал проще. И гораздо отвратительнее.

Говорили, что полковник видит людей насквозь. На самом деле он видел лишь худшее, что человек собирался сделать в ближайший час. И поэтому никогда не видел человека целиком. Дар, казавшийся когда-то абсолютной гарантией незаурядной карьеры, обернулся слепотой: он безупречно фиксировал грязь, но оставался абсолютно слеп к причинам, которые толкали людей в эту грязь опускаться.

В девяносто первом прошлого века, когда великая империя, которой он лучшие годы своей непростой жизни, расползалась по швам, как гнилая мешковина, полковник едва не сошел с ума. Глядя на лощеных трибунов перестройки, кричавших о свободе, он видел только миллионы будущих мелких предательств, низости и шкурного интереса. Мир вокруг него превратился в паноптикум. Он всерьез собирался застрелиться в своем пустом кабинете в далекой национальной провинции — наградной "Макаров" уже приятно холодил ладонь.

Но вмешалась Аня. Единственная дочь, его последнее уязвимое место. Там где была любовь, дар полковника переставал работать. Рядом с дочерью он не видел, не замечал всех этих предательств и человеческой меркантильности. Тогда Аня его спасла, а он ее не смог..  Она плакала, умоляла и в конце концов буквально за руку утащила его за собой — в Израиль. К дальним родственникам по материнской линии. Полковник думал, что смена декораций принесет покой. Он ошибался.

Здесь, под безжалостным, израильским солнцем, среди крикливого, хаотичного и чужого люда, его тошнота только усилилась. Местные "аборигены" — как он мысленно называл взрывной, бесцеремонный контингент восточного базара и бюрократических коридоров — вытворяли такое, от чего у кадрового офицера  шевелились волосы на затылке. Они умудрялись обманывать государство с улыбкой на лице, плевать на уставы и правила, но при этом искренне считать себя праведниками и избранным, божьим народом.

Прожив в стране всего год, полковник выучил иврит с той же пугающей легкостью, с какой в молодости брал английский, быстрое умение изучать и понимать языки было его карьерной фишкой.   Но язык не помог ему понять этих людей. Напротив, теперь он понимал их мотивы слишком хорошо. И презирал их еще глубже.

Жить среди них как обычный человек стало невыносимо. Полковник принял единственное верное решение — он ушел в подполье.

Он оборвал все связи, сменил квартиру на крошечную бетонную коробку на окраине портового, израильского городка, где из окна была видна лишь серая полоса моря, и заперся изнутри. Общество больше не существовало для него а он для этого общества.                                                    Глава 3. Анатомия гнили
Спецобъект "Тюрьма в Израиле"
Пять с половиной лет судебного фарса приучили Полковника к терпению хищника. В его тесной комнате на окраине грязного, израильского, портового города где из окна была видна лишь свинцовая, глухая линия горизонта, появился новый предмет — армейский планшет с топографическими картами городков где находилась та самая  тюрьма, куда после утверждения позорной сделки определили Дуди Коэна, стала центром его сузившейся вселенной.
Раз в неделю Полковник садился на утренний автобус. Он не пользовался личным транспортом — старая привычка растворяться в толпе. В кармане его потертого пиджака лежал блокнот, куда мелким, бисерным почерком кадрового шифровальщика заносились имена, номера машин и графики дежурств.
Его дар, замолчавший лишь однажды — в день гибели Ани, — вернулся с утроенной силой, словно мстя за временную слепоту. Полковник смотрел на мир через оптику абсолютного презрения, и мир послушно подтверждал его правоту.
Каждую пятницу Полковник занимал столик в неприметном кафе через дорогу от юридической конторы Деклы Охайон. Хваткая адвокатесса, вытащившая детоубийцу из петли пожизненного срока, как раз выходила из стеклянных дверей, на ходу выговаривая что-то секретарше.
Полковник скользнул по ней взглядом. Дар сработал мгновенно, привычно мазнув по сознанию липкой грязью.
"Через сорок минут она зайдет в банк на улице Ибн Гвироль. Снимет со спецсчета наличные — тридцать тысяч шекелей, не задекларированных в налоговой, — и передаст их в конверте чиновнику из министерства юстиции за лоббирование судейской квоты для своего зятя. Вечером она будет пить дорогое шардоне и рассуждать на панели израильского, телевизионного канала о гуманизме израильского правосудия".
Полковник равнодушно перевернул страницу блокнота. Гниль. Обычная, системная гниль.
С родственниками Дуди Коэна было еще проще. Старший брат убийцы, Илан, держал сеть автомоек. Полковник наблюдал за ним два дня. Ему не нужно было копаться в бухгалтерии Илана, чтобы знать: В 16:00 к заднему двору мойки подъедет черный "сеат". Илан заберет пакет с прессованным гашишем для перепродажи.
В семь тридцать вечера он вернется домой, поцелует беременную жену и соврет ей, что задержался на встрече с поставщиками оборудования.
"Они все сотканы из одной материи, — думал Полковник, глядя на то, как Илан Коэн брезгливо стряхивает пыль со своего дорогого хронографа. — Ублюдок убил мою дочь, его мать молчала до последнего, пока не получила нож в грудь, а брат крутит наркотрафик, пока адвокаты празднуют победу. Семья паразитов в государстве слепцов".

Самой сложной частью операции были охранники тюрьмы где обосновался Дуди Коэн. Полковнику нужен был проходной билет внутрь, прямой доступ к блоку максимальной безопасности. Он вычислял уязвимость методично, как сапер. О тюрьме рассказывали интересные факты. Когда-то покойный начальник этого пенитенциарного заведения, якобы ярый борец с наркотиками среди заключенных. Лично любил ковыряться в прямой кишке, каждого, возвращающегося из отпуска заключенного. И вот этому начальнику тюрьмы, после того как тот поковырялся в прямой кишке одного криминального авторитета, который отбывал срок за ограбление банка. За такое унижение в следующий свой отпуск грабитель банка дождался на перекрестке своего обидчика и разрядив в него обойму из итальянского пистолета "Беретта". Это значило, что сокамерники Дуди Коэна бывают на воле. Это полковник взял себе на заметку. Но сегодня его интересовал старший прапорщик Шмуэль Барух, сорокапятилетний надзиратель с одышкой и вечно потными ладонями. Он попал в поле зрения Полковника на автобусной остановке у КПП. Барух курил, нервно поглядывая на экран телефона.
Полковник подошел ближе, делая вид, что изучает расписание. Взгляд зацепился за дергающееся веко прапорщика. Картинка будущего развернулась перед глазами со звонкой четкостью:
"Сегодня в полночь он сядет за компьютер. Откроет нелегальный сайт ставок. Спустит последние восемь тысяч шекелей из пособия на ребенка. Завтра утром он будет судорожно искать, у кого перехватить до зарплаты, а через три дня согласится пронести в камеру №4 мобильный телефон для криминального авторитета из клана Джаруши".
Полковник едва заметно улыбнулся одними уголками губ. Человек-функция. Человек-грязь. Барух станет тем ключом, который откроет дверь в камеру Дуди Коэна, когда придет время.

"Я прав, — засыпая в своей пустой квартире под мерный шум прибоя, шептал Полковник. — Люди — мусор. Биологический сор, временно надевший костюмы цивилизации. Земля не обетованная. Земля проклятая. И я просто проведу генеральную уборку в одном отдельно взятом секторе".
Глава 4. Слепое пятно
План спецоперации был все еще не готов. Полковнику нужно было зафиксировать тайминг смены караула в административном крыле суда, где раз в полгода проходили комиссии по пересмотру условий содержания. Именно там, на стыке гражданской и тюремной бюрократии, Полковник планировал совершить свой первый подлог документов.
Он сидел на скамье в сквере Ицхака Рабина, прямо напротив здания суда. День был душным, жаркий ветер принес из пустыни мелкую янтарную пыль, от которой першило в горле.
Рядом со входом в суд стоял белый складной шатер. Местная ассоциация помощи жертвам насилия проводила очередной пикет — унылое, по мнению Полковника, зрелище с картонными плакатами и лозунгами, которые никого и никогда не защитили.
Из шатра вышла женщина. И тут у Полковника случился сбой системы.
Женщина была одета в простую черную футболку с логотипом организации и джинсы. На вид — около сорока. Волосы собраны в небрежный пучок, в руках — пачка распечатанных бланков петиций. Она остановилась у парапета, устало потирая переносицу.
Полковник привычно, на автопилоте, бросил на нее быстрый, сканирующий взгляд. Его внутренний радар приготовился зафиксировать очередную мелкую низость: сейчас она украдет чужую идею, или выругается про себя на прохожего, или вытащит из сумки сигарету, скрывая от коллег многолетнюю зависимость.
Но внутри его головы не произошло ничего.
Абсолютная, звенящая тишина. Картина будущего не проявилась.
Полковник нахмурился. Он моргнул, прочищая глаза от пыли хамсина, и сосредоточился сильнее. Он заставил себя впиться взглядом в её фигуру, ловя мимику, жест, поворот головы.
Ничего. Локатор, тридцать лет безошибочно определяющий траекторию человеческого падения, крутился вхолостую, натыкаясь на пустоту. Женщина оставалась просто женщиной, стоящей у здания суда.
"Этого не может быть", — холодный пот выступил у Полковника на затылке. Дар не давал осечек со дня смерти Ани. Но тогда он был ослеплен любовью. А эту женщину он видел впервые в жизни. Она была чужой.
Она двинулась по аллее в его сторону, раздавая листки редким прохожим. Полковник замер, сжав пальцами деревянную рейку скамьи так, что побелели суставы. Напряжение внутри него росло с каждым её шагом. Это было физически невыносимо — словно профессиональный шифровальщик получил радиограмму, состоящую из символов неизвестного алфавита.
Она подошла к его скамье.
— Здравствуйте. Подпишите петицию за ужесточение контроля над условно-досрочным освобождением по тяжким статьям? — её голос был негромким, чуть сиплым.
Полковник смотрел на неё в упор. Вблизи он заметил мелкие шрамы на её левом запястье, наполовину скрытые ремешком часов. Но его дар молчал. Он не знал, пойдет ли она сейчас направо или налево. Оскорбит ли она его, если он откажется, или просто пойдет дальше. Разобьет ли она чашку через час или выиграет в лотерею.
Впервые за много лет перед ним стоял человек, чья следующая секунда жизни была скрыта туманом.
— Как вас зовут? — резко, почти по-военному спросил Полковник, проигнорировав бланк.
Женщина слегка удивилась, но взгляд её остался спокойным и прямым. В нем не было страха или скрытой неприязни, которую Полковник привык читать в местных жителях.
— Майя, — ответила она. — Так вы подпишете?
Полковник медленно покачал головой, не сводя с неё глаз.
— Нет. Не подпишу.
Майя лишь тихо вздохнула, кивнула и пошла дальше к автобусной остановке. Полковник обернулся, провожая её взглядом. Его внутренний мир, до этого момента такой простой, понятный и до костей отвратительный, дал глубокую, непредсказуемую трещину.
Эта женщина оказалась загадкой. Единственной белой точкой на его черной карте гнили. И это выводило Полковника из равновесия

        Глава 5. Эффект ослепления
Полковник сидел в своей бетонной коробке на окраине израильского, портового города, оглушённый тишиной. Свинцовая линия моря за окном, прежде казавшаяся ему границей между его чистым, уединённым миром и внешним хаосом, теперь выглядела как тюремная решётка, которую он сковал себе сам.
Дар никогда не показывал истину.
Эта мысль ворочалась в его голове, как тяжёлый, необработанный валун. Всю свою жизнь — тридцать лет безупречной службы, восхождения по карьерной лестнице, а затем и годы добровольного изгнания — он строил на абсолютной уверенности в собственной правоте. Он считал себя пророком, зрячим среди слепцов, единственным, кто способен разглядеть гниль до того, как она разъест плод.
А на деле он был просто дальтоником, который видел мир исключительно в оттенках чёрного.
Его локатор, его хвалёное "шестое чувство" фиксировало не свершившийся факт, а лишь математическую вероятность худшего исхода. Вектор низости. Потенциал падения, который есть в каждом человеке, рождённом на этой земле.
Полковник закрыл глаза, и перед его мысленным взором пронеслись лица.
Тот парень-африканец на площади. Он действительно мог нести в кармане ворованные бутылки. Но что, если за секунду до кассы он вспомнил бы о сыне, устыдился, выложил товар и пошёл искать честную работу?
Женщина у цветочного магазина, накручивающая прядь на палец. Да, в её мыслях в ту секунду мог крутиться белый "Хёндай" и чужой мужчина. Но что, если, свернув в переулок, она расплакалась бы от стыда, развернулась и поехала домой к мужу — спасти то, что ещё можно спасти?
Надзиратель Шмуэль Барух. Прожжённый игроман, готовый продаться за копейки. Но Полковник лишил его даже теоретического шанса на выбор. Он принял его слабость за окончательный приговор.
Полковник десятилетиями принимал возможность за неизбежность. Он путал искушение с грехом, а минутную слабость — с окончательным падением. Его дар не читал судьбы — он просто проецировал его собственный профессиональный цинизм, взращённый в недрах рушащейся империи, на каждого встречного.
"Я сам сотворил этот паноптикум, — подумал Полковник, и эта мысль обожгла его ледяным стыдом. — Я видел грязь, потому что искал только грязь. И мир послушно поворачивался ко мне своим дерьмом".
Единственным человеком, на которого эта матрица не наложилась, была Майя. Почему? Потому что в ней потенциал добра и зла находился в той редкой, звенящей точке абсолютного равновесия, которую не мог просчитать ни один алгоритм. Она была свободна от предсказуемости. Она была живой.

Глава 6. Дух Навуфея
Полковник открыл старую, пожелтевшую Библию на иврите, купленную когда-то по настоянию Ани. Очки для чтения чуть сползли на кончик носа. Он перечитывал историю царя Ахава и духа Навуфея, и горькая, страшная усмешка кривила его губы.
В этой древней, ближневосточной земле ничего не менялось тысячелетиями.
Дух убитого Навуфея отказался от покоя у Престола Господня ради одной-единственной цели — мести. Он добровольно вызвался стать духом лжи в устах четырёхсот пророков, чтобы увлечь своего убийцу на погибель. Он сошёл на землю, соткал паутину из фальшивых предсказаний, заставил царя Ахава поверить в триумф и в итоге привёл его под ту самую случайную стрелу, что нашла стык в латах, и убила Ахава.
"Так кто же я в этой истории? — подумал Полковник, глядя на бисерные строчки своего блокнота. — Я думал, что я пророк Илия, карающий за пролитую кровь. Я думал, что я несу справедливость за свою Аню".
Но истина была куда страшнее.
Он сам стал этим духом лжи. Его поглотила та же слепая, яростная жажда мести, которая когда-то заставила душу Навуфея отказаться от райского блаженства. Полковник так сильно ненавидел Дуди Коэна, так глубоко презирал израильское правосудие, адвокатессу Охайон, брата-наркоторговца и всю эту систему, что его дар окончательно извратился. Он соткал вокруг Полковника иллюзию тотального, беспросветного гниения, чтобы оправдать то, что он собирался сделать.
Если все вокруг — мусор, если люди — биологический сор, то и убивать их не жалко. Генеральная уборка. Спецоперация. Красивые, стерильные слова, которыми старый имперский вояка привык прикрывать, часто банальный обыкновенный самосуд.
Полковник посмотрел на армейский планшет с картами пенитенциарной системы, на графики дежурств Баруха, на схемы залов суда. Всё было готово. Идеальный, просчитанный до секунды план. Дуди Коэн не дожил бы до своего условно-досрочного. Он бы вообще не дожил до конца этого года. Полковник знал, как устроить "несчастный случай" в блоке максимальной безопасности, чужими руками, без единой улики.
Но теперь, когда пелена спала, план казался не триумфом воли, а ловушкой. Дух лжи почти увлёк его в ту самую битву, где он, переодевшись в чужие одежды, должен был погибнуть сам — если не физически, то духовно.

Глава 7. Стык меж лат, куда попала стрела
Утром Полковник поднялся со старого дивана. Суставы отозвались сухим хрустом. Он подошёл к столу, взял зажигалку и поднёс пламя к углу армейского планшета. Плотная бумага неохотно, но затем ярко вспыхнула. Следом в раковину полетел блокнот, исписанный бисерным шифром. Тёмный, едкий дым потянулся к открытому окну, уходя в светлеющее израильское небо.
Означало ли это, что он простил Дуди Коэна? Нет. Такое не прощают. Ублюдок должен был сидеть, и Полковник сделает всё, чтобы сделка прокуратуры не превратилась в досрочное освобождение — но сделает это по-другому. Без помощи прапорщика Баруха, без подлога документов, без грязи, в которую он чуть не прыгнул сам.
Он вспомнил Аню. Её розовые очки. Она ведь видела мир не потому, что была глупой или наивной. Она, в отличие от своего отца-полковника, подсознательно знала: в людях есть шанс на свет. И она выбирала видеть этот свет, защищая отца своей любовью от его собственного внутреннего демона.
Полковник шагал по скверу Ицхака Рабина. Хамсин спал, с моря дул прохладный, солоноватый ветер. Он пошёл по направлению к площади, где когда-то встретил Майю.
Он больше не видел будущего прохожих. Мужчина, шедший навстречу, просто шёл. Девушка, смеявшаяся в телефон, просто смеялась. Мир вокруг потерял свою пугающую, чёрно-белую чёткость и обрёл объём, полный неопределённости, рисков и... надежды.
Полковник впервые за тридцать лет не знал, что произойдёт в следующую минуту. И, как ни странно, ему впервые за тридцать лет не хотелось застрелиться.
Он подошёл к скверу. Белый шатер ассоциации жертв насилия всё ещё стоял там. Майя собирала плакаты, аккуратно складывая их в багажник старой машины. Полковник остановился в нескольких шагах.
— Майя, — позвал он.
Женщина обернулась. На её лице отразилось мимолётное узнавание, а затем — мягкая, усталая улыбка.
— Вы вернулись? — спросила она.
Полковник протянул руку, в которой не было ни оружия, ни шифровок, ни злобы. Только пустота, готовящаяся заполниться чем-то новым.
— Да. Где мне подписать вашу петицию?