Диалоги с иранцем

...

— Знаешь… я хочу сменить гражданство…

Его слова обрушились на меня, как снег на голову, хотя произнёс он это спокойно. Может, потому что я сама никогда не задумывалась о таком и никогда не стояла перед подобной дилеммой.

— Только не знаю, какое выбрать, — продолжил он. — Российское или индийское.

Он говорил так, будто хотел посоветоваться со мной. С одной стороны мне было приятно, что человек делится со мной своими планами, хотя я была слегка озадачена его заявлением.

— А зачем менять гражданство? — спросила я.

Каждый раз, когда я слышала, что кто-то меняет гражданство, мне почему-то становилось грустно; для меня это было чем-то вроде предательства. Кажется, он догадался, о чём я подумала.

— Я ведь не отказываюсь от своей родины, — сказал он. — Просто с иранским паспортом трудно жить вне Ирана. Я здесь не могу даже оформить банковскую карту, хоть и живу тут уже три года, а о карте Visa вообще не может быть и речи. Поэтому я и собираюсь сменить гражданство.

Я пожала плечами. Я действительно не знала, что ему посоветовать.

— А почему именно эти страны? — спросила я.

— Индийское гражданство я получу почти гарантированно, так как я там родился. Мне дадут гражданство примерно через год после подачи документов. Российское — потому что я всё-таки собираюсь здесь жить. Но его получение, возможно, займёт гораздо больше времени.

Он помолчал и добавил:

— Поэтому, наверное, я всё-таки склоняюсь к индийскому гражданству.

Мне очень хотелось его отговорить, но я понимала, что это вынужденная мера, а не каприз.

— А вы потом не будете жалеть?

— Нет, — ответил он. — Я ведь не перестану от этого быть иранцем, я просто поменяю паспорт.

Именно это и выбивало меня из колеи. Человек хотел отказаться от гражданства страны, из которой я только что вернулась — воодушевлённая и переполненная ощущением жизни, — и говорил он об этом спокойно и почти буднично. Мы словно оказались по разные стороны пропасти. Я всё ещё была там, в Иране, а он уже мысленно выходил из него.

Я вернулась из Ирана, полной восхищения, и моя любовь к нему только усилилась. При каждом удобном случае я говорила исключительно об Иране и практически каждый разговор я начинала со слов: «А вы знаете, а вот в Иране…»

Мехрдаду, конечно, это было приятно слышать, но временами я чувствовала, что его раздражает моя безусловная любовь к Ирану.

— Ты там ни в кого не влюбилась? — спрашивал он, прищуриваясь.

— Влюбилась, — отвечала я, подыгрывая ему. — Я люблю всех иранцев, прямо вот всю страну, неважно кто: мужчина, женщина, млад, стар…

— И этих ахундов? — насмешливо спросил он.

— И ахундов…

Он усмехнулся.

— А что? В Иране я видела таких молодых ахундов, что они были очень даже ничего — я уже была готова остаться там и всю жизнь носить хиджаб.

Он начал смеяться, понимая мою шутку.

— Только не говори, что ты и аятоллу любишь?

— А как можно его не любить, он ведь такой милашка-старикашка.

Тут он не выдержал и начал хохотать.

— Так вот почему ты ездила в Иран, — сказал он, пытаясь подавить смех.

— Эх, ничего от вас не скроешь, — смеялась я, всё ещё подыгрывая ему.

— А ты знаешь, что из-за этого «милого старикашки» страдает целая страна? — его голос уже звучал серьёзно.

— Когда любовь настоящая, вы ведь любите человека со всеми его недостатками… Когда вы любите, вы ведь не говорите: вот глаза красивые, их я люблю, а вот форма ушей мне не нравится — поэтому их не буду любить. С Ираном у меня так же… Да, мне не всё в нём нравится, но я принимаю его «недостатки» и люблю его таким, какой он есть…

Продолжение следует...