Диалоги с иранцем

...

Путешествие в Иран оказалось для меня чем-то вроде путешествия в рай. После возвращения я ещё несколько месяцев жила в этом ощущении. Я будто парила в облаках, и казалось, что это будет длиться вечно. Но внезапно я спустилась на землю. И причина оказалась очень неприятной и неожиданной для меня.

В ноябре 2019 года в Иране начались протесты из-за повышения цен на бензин. Вскоре правительство Ирана отключило интернет по всей стране. Я каждую свободную минуту заходила в сеть, мониторила новости и не могла поверить своим глазам: разбитые бензоколонки, хаос, насилие. Всё это было совершенно не похоже на тот «сказочный» Иран, из которого я вернулась летом. Я не могла поверить, что на тех улицах, где я гуляла, сейчас царит беспорядок.

Мы каждый день созванивались с Мехрдадом и обсуждали происходящее. Он сильно переживал, так как уже три дня не мог связаться с родными, и было вообще непонятно, что происходит сейчас в Иране. Он сказал, что попробует дозвониться через международную связь.
— Я не могу поверить во всё это… — произнесла я растерянно.
— Ну, теперь ты убедилась, — усмехнулся он, будто обрадовался моему «прозрению».
— Эти ахунды оказались не такими уж безобидными, как ты думала?
В его голосе чувствовался упрёк.
— Я не понимаю… зачем… Я не увидела в Иране причин для таких протестов…
— Пойми, люди устали! Они устали от этих ахундов! В Иране хорошо живут только те, кто при системе. А остальная часть лишь выживает. И вот их терпение лопнуло…
— Но зачем разрушать? — я почувствовала, как внутри поднимается протест. — Пусть идут к ахундам и с ними разбираются. Вы понимаете… они разрушают инфраструктуру, которой пользуются сами. Ею не пользуются ахунды. Всё разрушенное будет восстанавливаться за счёт людей, а не из кармана ахундов или аятоллы. Вы это понимаете? Они ведь сами себе делают хуже.
В моих словах чувствовалась горечь. В ответ он улыбнулся какой-то безысходной улыбкой. Как будто я сказала что-то правильное и в то же время бессмысленное.
— Им уже нечего терять. А когда терять нечего — рушится всё подряд…
— Но когда я была в Иране, никто не жаловался на жизнь. Не было ни намёка на всё это… — упрямо продолжила я.
— Ты видела лишь туристический Иран, — сказал он с тяжёлым вздохом. — И почему ты думаешь, что можешь судить о жизни иранцев, побывав там две недели?
Меня задели его слова.
— А может, это вы не совсем понимаете иранцев? — сказала я резче, чем хотела. — Как вы можете оценивать жизнь в Иране, если сами давно там не живёте? Хотя вас вряд ли уже можно назвать иранцем…
Он откинулся немного назад и внимательно посмотрел на меня.
— Я иранец, и…
— Иранцы живут в Иране! А вы уже нет! Почему вы не возвращаетесь в Иран и не защищаете его, если вы иранец?!
Я сама не ожидала от себя этих слов. Во мне всё смешалось и кипело: злость, обида, бессилие. Тишина на секунду стала тяжёлой.
— Кошечка… я хотел вернуться… — он задумался. Я заметила, что он называет меня «Кошечкой», когда хочет смягчить ситуацию. Он опустил взгляд на клавиатуру своего ноутбука и продолжил:
— Я вернулся… с хорошей профессией, с желанием работать ради процветания своей страны… Но оказалось, что я там никому не нужен. Эта система настолько сгнила, что я не смог устроиться на самую обычную работу. Там всё держится на связях и взятках. Да, при желании я бы мог прекрасно устроиться, но я не захотел в этом участвовать. Когда я понял, что я не смогу ничего изменить, я решил окончательно переехать в другую страну… — его голос стал глухим и уставшим. Он продолжил:
— И независимо от того, где я живу, я остаюсь иранцем. И никто не имеет права говорить, что я не иранец. Даже ты.

Я поняла, что сейчас не время читать лекцию про проблемы самоидентификации, и хотела извиниться, но связь оборвалась, и, кажется, оборвалась она не случайно, а по инициативе Мехрдада. Мы не общались несколько дней. Я видела его онлайн, но чувствовала, что сильно его задела и не решалась нарушить тишину.

Он молчал.
Молчал и Иран.

Продолжение следует...