Синдром Царя Мидаса

Мне тридцать пять лет и я понял давно: без сарказма нельзя. Вообще никак.

Вот объясню. Коллега Серёга — нормальный мужик, дети, ипотека — три месяца не мог выйти на работу и назвал это выгоранием. Ну ладно, выгорание так выгорание, только теперь ему печеньки на собраниях и сочувствие. А я сижу рядом с гастритом и молчу, потому что у меня это называется просто понедельник. Другие люди на шестьдесят тысяч едут на Бали "работать над собой". Я не злой. Просто иначе крыша едет.

Гастрит. Ипотека. Ненависть к тимбилдингам. Вот я весь.

Значит, вторник.

Утром на кухне — а кухня у нас шесть метров, негде повернуться — Ленка начала. Она в своём халате, зелёном флисовом, я его уже сколько лет вижу, у него ворс на правом локте протёрся, замечаю каждый раз почему-то. Начала про романтику. Про цветы. Про то что лучшие годы. Я ел сосиску холодную — забыл вынуть заранее — и говорю: ну прости, шальная императрица, откуда мне знать про твои дворцовые амбиции.

Она не кинула тарелку. Вместо этого снаружи — грохот, звон, мат Михалыча такой что даже собака на третьем этаже завыла.

Карета. Золотая. Стоит во дворе прямо на Солярисе Михалыча, капот всмятку. Лошадей четыре штуки, они жрут туи — мы на них скидывались по пятьсот рублей в мае, ТСЖ настояло, я ещё спорил что туи зимой замёрзнут всё равно.

За спиной хрип.

Ленка в барочном платье. Корсет, парик, жемчуга. Красная, дышит со свистом. «Валера дышать не могу. И хочу напасть на Пруссию».

Оделся и поехал на работу.

Без сарказма — это не жизнь, я понял за один день. Говоришь нормально — слова теряют смысл. Бариста спросил как дела, я сказал что пульс семьдесят и нужен кофеин, он смотрел на меня секунды три не мигая. На планёрке Игорь Валерьевич нёс пургу про KPI полтора часа, потом говорит: уберём кулер, поставим доску визуализации. Меня замкнуло, говорю: вы гений Игорь Валерьевич, дайте вам скрепку — вечный двигатель соберёте.

Он взял степлер. Потом скрепки. Потом свой кофе — там на дне было уже холодное. Через четыре минуты что-то на столе загудело, он подключил к этому шредер и методично уничтожил квартальные отчёты. Всю папку. Потом посмотрел на меня как учитель на ученика, кивнул.

Я ушёл. Просто взял куртку и ушёл.

Дома хуже. Михалыч фотографировал вмятину на капоте для страховой, трое соседей писали заявление в прокуратуру, дед с четвёртого вызвал каких-то журналистов, те снимали объеденные туи крупным планом. Ленка на диване в парике, плачет. «Сними с меня это, колется». Сняли. Халат, диван, телевизор — всё обратно как было.

Я сел рядом.

Не знаю как объяснить нормально. Сидим. Я думаю — ну вот мы такие. Шесть метров кухня, у меня гастрит, у неё халат с вытертым локтем, в морозилке пельмени. Мы скучные. Мы устали. Никакого Бали, никакой Пруссии, никакой нормальной кареты. И мне от этого... ну ничего. Нормально в общем. Говорю ей: Лен, мы же просто обычные. Это ведь ничего.

Она молчала. Потом корсет треснул — я забыл что он ещё был поверх халата — и платье осыпалось пылью прямо на диван.

Михалыч за окном заорал радостно: карета исчезла, помятый Солярис остался.

— Пельмени будешь?

— Буду. Прямо из кастрюли.