Лидия Чарская и звенящая пошлость

А давайте прочитаем отзыв Чуковского на творчество одной известной в его время писательницы: 

«Я тоже почитаю вас гением, гением пошлости. Превратить свою душу в машину, чувствовать и думать по инерции! Если какой-нибудь Дюркгейм захочет написать философский трактат «О пошлости», рекомендую ему сорок томов сочинений Лидии Чарской. Лучшего материала ему не найти».

Воу-воу, дорогой Чуковский. Все мы знаем, что вы, до того как писать про Айболита, были тем ещё Бармалеем литературы и лихо кошмарили всяких там авторов. Но тут уже как-то… 

«Здесь так полно и богато представлены все оттенки и переливы этого малоисследованного социального явления: банальность, вульгарность, тривиальность, безвкусица, фарисейство, ханжество, филистерство, косность (огромная коллекция! великолепный музей!), что наука должна быть благодарна трудолюбивой писательнице».

Слушайте, до меня уже почти долетели брызги слюны. А почему это товарищ Чуковский такой злой? 

А потому что госпожа Чарская по тиражам и популярности до Пушкина головой в его время достала!! 

В 1911 году комиссия при Московском обществе распространения знаний докладывала на съезде по библиотечному делу, что, согласно проведённым опросам, дети среднего возраста читают в основном Гоголя (34 %), Пушкина (23 %), Чарскую (21 %), Твена (18 %), Тургенева (12 %).

То есть Тургенев и Твен для неё уже какая-то шутка. А мы сегодня недоумеваем – кто это такая еси? 

А это у нас человек со многими фамилиями и многими же мужьями. В девичестве – Воронина, родилась в 1875 г., дочь офицера, дослужившегося до генерала. Поступила в 11 лет в Павловский институт благородных девиц, вела там дневник, по мотивам которого и написала «Записки институтки» (свой абсолютный бестселлер). Окончила театральное училище, играла в Михайловском театре и тогда же приобрела псевдоним Чарская – да, от слова «чары», а не от слова «чарка». 

Сначала о фамилиях и мужьях. В первый раз Воронова вышла замуж за военного ротмистра в 19 лет. И стала Чуриловой. Но через 7 лет пара развелась, причём развелись по-церковному и очень странно – Чурилова получила епитимью на 7 лет и «всегдашнее безбрачие» (второй раз венчать не будут), а мужу разрешили второй раз вступать в брак. 

В 39 лет Чурилова вышла за сына потомственного дворянина и стала Стабровской. Сын дворянина и санитарный врач был моложе её на 17 лет. Когда и почему развелись – непонятно. 

В 45 Стабровская вспомнила народную мудрость про бабу-ягодку и вышла за красноармейца Иванова. Но поскольку фамилия была слишком банальной, оба супруга взяли фамилию Ивановы-Чарские. Тут уже брак был окончательным, муж даже пережил жену. 

Итого у нас тут 4 фамилии + псевдоним. И три мужа. С таким багажом Чарской нужно было писать о семейной жизни, но она всех обманула и начала писать для детей и юношества. Причём, весьма плодотворно – за 20 лет написала 80 повестей, 200 стихов и кучу рассказов. 

Повести Чарской… уффф, я не хотела бы произносить «женская литература», но это то, что является ей в худшем, так сказать, качестве. Я не замеряла пошлость оттенками и переливами, как Чуковский, но оно там такое всё сентиментально-слезливое, чудные глаза хороших персонажей временами загораются дивным огнём, все утопают в соплях, каются, бьют себя в грудь, если помирают, то очень, очень жалостно и долго, сердца замирают, а ещё там часто используется слово «душераздирающе», ну и периодически появляется такой ангелоподобный персонаж – какая-нибудь княгиня (старшая подруга для несчастной девочки) – добрая-предобрая, аж сыропчик капает. 

 А чтобы ввести вас приблизительно в состояние господина Чуковского – я в двух словах опишу «Записки маленькой гимназистки». Итак, маленькая сирота попадает в дом дяди, её кузены и кузины над ней измываются всю повесть, она заводит ангельскую подругу-княгиню, да и сама девочка – по сути тоже ангел, только без крылышек. Она такая добрая-добрая, всех прощает и любит, а под конец чуть не помирает, подруга-княгиня предлагает ей остаться у себя, она едет собираться домой, где над ней все измывались – от детей до няни и взрослых… И тут все начинают крокодильнически плакать и бить себя в грудь: ой, как мы огорчены, ты ж такой доброй была, ай-яй, как нам без тебя теперь. И она понимает, что надо остаться. И подруга поддерживает. 

Ну-ка посмотрим, сколько вы выдержите этой прекрасной книги: 

« - Лена, Лена! - вскричала Жюли, падая передо мною на колени. - Если ты уйдешь, Лена, я опять стану гадкая горбунья-уродка и забуду все то хорошее, чему научилась, глядя на тебя.

   И она умоляюще складывала ручонки, вся дрожала от волнения, ловила мои руки и целовала их.

   В одну минуту и мой милый Пятница очутился подле.

   - Не смей уходить, Ленуша! Не смей уходить!.. Я люблю тебя... Я не пущу тебя, слышишь, не пущу!.. Умру с горя... У меня снова припадки начнутся... От тоски будут припадки, и я умру, - лепетал он сквозь слезы, бросаясь ко мне.

   Ниночка, стоя подле матери, тоже кусала губы, глядя то на брата, то на сестру. Тогда Жорж подошел ко мне, легонько ударил меня по плечу рукою и, глядя куда-то в сторону, произнес, усиленно посапывая носом:

   - Ты, может быть, из-за нас и оттого, что мы тебя задирали, не желаешь оставаться и уходишь. Так, ей-богу же, я Нинку вздую, если она хоть раз тебя Мокрицей назвать посмеет, а если сам, то язык себе откушу - вот что. Ведь ты уезжать вздумала из-за наших щелчков. Остроумно! - И, не выдержав больше, он отвернулся в угол и захныкал не хуже Толи.

   Я взглянула на дядю. Он смотрел на меня печальными, скорбными глазами и не говорил ни слова. Только руки его были протянуты ко мне и в глазах было столько мольбы, что я не вынесла больше.

   - Я остаюсь! Я остаюсь с вами! - вскричала я не помня себя, обнимая зараз и дядю, и Жюли, и Ниночку, и Толю. - Я остаюсь! - рыдала я. - Я здесь нужнее... да, да, нужнее. И Жюли я нужна, и Толе, и всем... Прости, прости меня, Анна!

   Молоденькая графиня приблизилась ко мне, обняла меня, и ее прекрасные глаза светились.

   - Ты права, Лена, - произнесла она тихо, - у меня тебя ждет вечный праздник, а здесь ты должна быть утешением. Здесь ты нужнее. Я так и скажу папе. Иначе ты поступить не можешь. - И она протянула мне свою маленькую ручку». 

В общем, давай, тащи всех этих жалких, несчастных, будь с ними добра, прощай, а они, возможно, не будут тебя больше называть Мокрицей, ага. Впрягайся, тебе ж надо быть утешением. 

И если вам кажется, что отсюда невкусно пахнет сентиментализмом, а ещё Диккенсом – оно не кажется. Чарская, как мне кажется, прекрасно изображает несправедливость и скотство людские – а потом берёт и прикручивает к вполне жизненным ситуациям вымученные, карамельно-ванильные концовки, где все сразу осознают-меняются-рыдают-каются-счастливы вместе. И при этом временами вполне себе зорко отмечает людские типажи, особенно институток, классных дам и всё такое прочее. Только вот она их упрощает, делает чересчур экзальтированными, ну и да, у неё там мораль прямо-таки высовывается и помахивает, как у Твена, своим куцым хвостом. 

Притом, что цели автора были неплохими. «С самого раннего детства, как некогда древние эллины демонстрировали культ красоты тела человека, так мы должны воспитывать его душу, пробуждать в нём все гордое, человеческое, прекрасное, к чему он, как к солнцу, должен стремиться шаг за шагом, каждым фибром своего существа». 

Нравственное воспитание, духовность, внимание к душе ребёнка (и ещё Чарская была против физических наказаний) – да я сама не против, но… уффф, не так, честное слово, не так. 

Знаете, чем возмущался Чуковский? А вот начало цитаты, которую я выше приводила: «Что же это такое, обожаемая Лидия Алексеевна? Как это случилось, что вы превратились в машину? Долго ли вам ещё придётся фабриковать по готовым моделям всё те же ужасы, те же истерики, те же катастрофы и обмороки? Кто проклял вас таким страшным проклятием? Как, должно быть, вам самой опостылели эти истёртые слова, истрёпанные образы, застарелые, привычные эффекты, и с каким, должно быть, скрежетом зубовным, мучительно себя презирая, вы в тысячный раз выводите всё то же, всё то же, всё то же… Но, к счастью, вы и до сих пор не догадались о вашем позоре, и, когда простодушные младенцы воспевают вас, как счастливую соперницу Пушкина, вы приемлете эти гимны как должное». 

Счастливой соперницей Пушкина Чарская была до 1918 г. Журнал, где она издавалась, закрыли, а её книги были не нужны новой власти – буржуазное, мещанское, пошлое… ну, такое. Состояния же она с книг не нажила, хотя выходили они огромными тиражами. Не умела продавать и заламывать цену, и платили ей только за первое издание, а за переиздание – нет. 

Она ещё пыталась сотрудничать с новыми писателями. 

Маршак вспоминал: 

«Помню, я как-то предложил мечтательно-печальной и, в сущности, простодушной Лидии Чарской, очень нуждавшейся в те времена в заработке, попытаться написать рассказ из более близкого нам быта. Но, прочитав её новый рассказ «Пров-рыболов», подписанный настоящей фамилией писательницы — «Л. Иванова», — я убедился, что и в этом новом рассказе «сквозит» прежняя Лидия Чарская, автор популярной когда-то «Княжны Джавахи».

— Маршак говорит, что я сквожу! — горестно и кокетливо говорила Лидия Алексеевна своим знакомым, уходя из редакции».

Удивительно, что небольшую пенсию выхлопотал для Чарской именно критик-Чуковский. Пенсия, кстати, была актёрской – не забываем, писательница же была актрисой. 

Дальше – больше. Над книгами Чарской устраивались в школах показательные суды. Учениц оскорбляли тем, что они похожи на её персонажей. А книги… жили, несмотря на запреты. И даже Крупская писала, что нужно уже перестать запрещать Чарскую – а то, похоже, мы её рекламируем. 

Книги дожили и до 30-х годов. И Чарская тоже. 

Виктор Шкловский вспоминал: «Она искренне сочувствовала революции, жила очень бедно. Мальчики и девочки приходили к Чарской убирать её комнату и мыть пол: они жалели старую писательницу». 

А вот другие воспоминания о ней: 

«Она очень бедствовала. В квартире ничего не было, стены пустые. Чарская давала детям читать свои произведения — но не книги, а рукописи. Книг никаких в квартире не сохранилось, в том числе и собственных. Была она очень худая, лицо просто серое. Одевалась по-старинному: длинное платье и длинное серое пальто, которое служило ей и зимой, и весной, и осенью. Выглядела и для тридцать шестого года необычно, люди на неё оглядывались. Человек из другого мира — так она воспринималась. Была религиозна, ходила в церковь, по-видимому, в Никольский собор. А по характеру — гордая. И вместе с тем — человек живой, с чувством юмора. И не хныкала, несмотря на отчаянное положение. Изредка ей удавалось подработать — в театре в качестве статистки, когда требовался такой типаж». 

Умерла она в 1937 г., через год после этого свидетельства. Ей было 62 года. 

А насчёт пошлости… Вот вам отзыв ещё одного критика. 

«Вторая часть «Крокодила» изображает мещанскую домашнюю обстановку крокодильего семейства, причем смех по поводу того, что крокодил от страха проглотил салфетку и др., заслоняет собой изображаемую пошлость, приучает эту пошлость не замечать».

«Я думаю, «Крокодил» ребятам нашим давать не надо, не потому, что это сказка, а потому, что это буржуазная муть».

И да, это уже товарищ Крупская по поводу самого Чуковского и его произведений. 

Получается, что пошлость – понятие относительное.