Ирония о животных бывает тоньше высокоуглеродистой стали, как в книге Марселя Жуандо "Мой бестиарий"

Часть первая, в которой ваш покорный слуга пять раз подряд с этой книгой попал пальцем в небо

«Могу ли я надеяться, что мне осталось не так уж много до конца моих дней, чтобы не увидеть, как они угаснут раньше меня, – хотя, может статься, для них было бы лучше, чтобы они меня не пережили?»

Грустно и я не сомневаюсь, Марсель Жуандо не раз подносил и отнимал перо от бумаги, прежде, чем решился оставить эту мысль в своём бестиарии – мире, без которого, как без воздуха, не мыслил своего существования, рукописи-исповеди человека своим животным.

Эту книгу для меня открыл мой сын, и тихо, с видом заговорщика, сунул её мне и, уже убегая в свою взрослую жизнь, бросил через плечо:
— Почитай.
— О чём, сын?
— О том, как он жил.

Я глянул на обложку. Скорее всего очередной сентиментальный автор (в этом случае француз Марсель Жуандо) нацарапал свою картину мира.

Начал читать. Первое впечатление было подозрительно-скептическим: передо мной, подумал я, рафинированный затворник, сноб до мозга костей, запершийся в усадьбе с кошачьей сворой и собачьей свитой, чтобы переложить на бумагу свои бесконечные «сюсюканья». Я даже представил его несчастного кота Дуду, обречённого взирать на каракули писаки-хозяина, за неимением лучшего занятия.

Ан нет. С первых же страниц выяснилось, что передо мной не кисейная барышня, а трудяга, наблюдатель и мыслитель, въедливый, как термит, и предельно честный.

Я полистал страницы. Перевод Татьяны Источниковой, как всегда, безупречен – редкая (из наших) укротительница французского языка. Однако червь сомнения меня еще не отпустил: не она ли, переводчица, подлила в этот густой бульон лишней сентиментальности? Оказалось, ничуть. Жуандо в оригинале слащавостью не страдает.

Человек уединился в своём поместье, чтобы… написать летопись своих хвостатых сожителей. Но чем глубже погружаешься в текст, тем яснее становится: вся эта история — сплошная метафора, прикрытая пушистым мехом и влажным носом.

Вот, например, пассаж:
«Если бы у меня был ангел, который не умеет говорить, но встречал бы меня у порога, взирал на меня с таким обожанием, будто я сам Господь Бог, и норовил бы ежечасно запрыгнуть ко мне на колени, — я бы не был тронут этим больше, чем вечным присутствием моего Дуду».

«Романтик, — подумал я. — Сейчас начнутся восторги о лапках и ушках». Но книга оказалась проколотой совсем другим чувством — глухой неистребимой виной. Виной перед теми, кто не может сказать «спасибо», и перед теми, кому автор не успел помочь.

Строчка за строчкой, абзац за абзацем — и вы уже дышите в такт с этим странным домом. Подробности бытия четвероногих и крылатых обитателей Жуандо прописаны с такой звериной достоверностью, что вы начинаете бояться переворачивать страницу: а вдруг там случится катастрофа? Вы живёте жизнью автора, сопереживаете каждой блохе в его ковре.

И как только вы утвердитесь в мысли, что поняли все повадки этих зверей, Жуандо открывает вам своего джокера: оказывается, книга эта — не о кормлении и вычёсывании, а о сердце. О живом сердце, которому, чёрт возьми, нужна любовь.

 Часть вторая. О том, что творит эта прыткая маленькая книжонка

Книжка-то — почти брошюра! — а бьёт наотмашь, как кулак. О любви к каждой капле дождя, к случайному звуку, о любви ко всякой твари, независимо от того, сколько у неё ног.

Человек, проживший долгих девяносто лет, все оценил в зрелом возрасте, когда прошел через тернии противоречий, — когда в 26 лет попытался свести счёты с жизнью. 

Часть третья. О посланиях, которые падают нам на голову сверху

Я принялся размышлять, почему в его бестиарий попали именно эти актёры: страдалец Дуду, прохвост Фигаро, персидская высокомерная Красотка, собака-аристократка Лоретта и голубка с душой балерины по имени Вероника. Отнюдь не случайно. Сам автор, кажется, подозревает руку провидения.

Взгляните на кота Дуду: «Когда он возвращается позже обычного, то старается проникнуть внутрь тайком, дабы сделать вид, будто он дома уже давно, — однако эта скрытность продиктована скорее деликатностью, нежели притворством».

А вот собака Лоретта: «Порой мне кажется, что Лоретта — личность, всего лишь притворяющаяся собакой из одной лишь сдержанности, ибо говорить ей слишком утомительно».

И главное резюме: «Конечно, мы никогда не узнаем многого об этих созданиях, чья внутренняя жизнь остаётся для нас потемками. Им, кажется, нет дела важнее, чем день за днём наблюдать за нашим ничтожным существованием».

Выше я уже признался, что ошибся в своём первом, втором и даже пятом впечатлении. Книгу я не угадал ни разу. Она оказалась мудрее.

И тут я снова вспоминаю разговор с сыном.
— Почитай.
— О чём, сын?
— О том, как он жил.

А ведь он хотел сказать: «Как надо жить, отец». Но постеснялся. Или, возможно, решил, что во мне уже не сыскать столько доброты. Соглашусь: быть добрым — задачка не из лёгких, когда грани между добром и злом поистрепались до дыр.

Как верно замечает Жуандо: «Чтобы вынести историю собственной жизни, каждый прибавляет к ней немножко легенд». И легенд о собственной доброте — в первую очередь. Мы готовы на всё, чтобы припудрить свои грешки, выдать ложь за правду и при этом с иронией указывать пальцем на ближнего.

А звери не знают иронии. «И это, быть может, возвышает их над нами. Их серьёзность непоколебима, а искренность безупречна».

Часть четвертая. О том, как однажды человек услышал шаги из своего детства

Помните толстовского Холстомера? Мерин, который рассуждает о людях: «Люди стремятся не к тому, чтобы делать хорошее, а к тому, чтобы называть больше вещей своими. В этом-то и есть наше с ними различие».

История, которую я сейчас перескажу, — ледяной душ для любого двуногого.

В детстве Марселя была лошадь, – кобылица Лиза. «Рыжая, с почти незаметной светлой звездой на лбу». Она была той редкой породы лошадей, что находят дорогу домой сердцем, а не копытами. 

«Часто, возвращаясь с пастбища, она безошибочно отличала нашу улицу от чужих... И я порой слышал её шаги сквозь сон... И до сих пор слышу их во сне».

Казалось бы, идиллия. Но нет. Дед Марселя, человек с плохим характером, в приступе гнева треснул Лизу вилами. Лошадь не простила обиды. Она наотрез отказалась подпускать старика к себе. И чтобы сохранить мир в семье, отцу писателя пришлось отдать любимицу другу. Он отдал её со слезами, да что там(!) понимал, что совершает предательство.

С этого момента отец потерял покой. Он навещал Лизу раз, другой, третий. Она мчалась к нему, тыкалась мордой, фыркала, танцевала, обнюхивала его дрожащими ноздрями.

И ни капли горечи! Она простила.

Но когда отец уезжал, её приходилось запирать в стойле на засов. Тут она не выдерживала, звала его просто отчаянным рёвом. А он еле сдерживал слёзы, когда уходил и всё это слышал.

Она так и не смирилась с мыслью, что не вернется, что её просто будут навещать. Она сохла на глазах, отказывалась от овса и вскоре умерла. Умерла от тоски.

Отец Марселя не мог простить себе этого до самой могилы. Он уединялся, утирал слезу и шептал сыну лишь одно утешение: «Я рад, что её страдания кончились». Он говорил, что встретит её только в Раю.

Но ведь это он, отец, отдал её. Предал. А она — простила.

Вот она, высота, до которой нам, двуногим, карабкаться и карабкаться. Искренность и преданность животных запредельна. Джеральд Даррелл много об этом говорил.

Марсель Жуандо не смог забыть тех животных, которые на его глазах покинули этот бренный мир.

 «Одни лишь тени окружают меня, единственного, кто ещё способен их разглядеть, но уже и сам я подобен тени, к которой всё ближе подступает небытие».

Вину отца он разделил сполна. Возможно, перед смертью он услышал шаги тоскующей лошади Лизы, так же отчётливо, как его отец.