Цена зрения

Я лежала на полу, когда солнце ткнулось в мои веки. Тупая мигрень пульсировала в висках, а подступившая к горлу тошнота напоминала о  вчерашнем. «Что со мной было ночью? Приснилось?..» Будильник на телефоне назойливо дребезжал на краю кровати — я проспала.

Моя работа была на дому, но требовала подготовки к выступлению. Надеть парик, подвести глаза, натянуть платье — тот же ритуал, что у офисных клерков, надевающих улыбку для мудака-босса. Только мой костюм был сложнее.

Я ощупала поверхность стола, об который всегда спотыкалась, и мои пальцы наткнулись на знакомые блистеры. Пилюли от головной боли, витамины — моё старое химическое оружие, помогавшее восстанавливать связь с миром, который я когда-то чувствовала иначе.

Я проглотила горсть таблеток. Горьковатый порошок обезболивающего прилип к языку, а следом за ним поплыло тягучее успокоительное. Желудок отяжелел, наполняясь тем самым химическим спокойствием, за которым я и гналась.

В дверь постучали. Сердце ёкнуло и замерло. Щёлкнул ключ — это была Эмма, моя сиделка.

— Лили, как глазки? — её голос прозвучал как обычно, но сегодня он резанул слух.

— Хорошо, что ты пришла, — мой собственный голос прозвучал хрипло. — Вчера здесь что-то было... Кто-то был.

— Что-то? Кто-то? — её тон сменился с заботливого на настороженный. — Снова твой таинственный обожатель? Лили, ты неделю провела в клинике под наблюдением. Никаких галлюцинаций быть не может. Видимо, нам снова придётся искать более мягкие препараты.

Её слова обрушились на меня тяжёлым, привычным грузом. Эмма так и не смогла узнать, кто именно заплатил за операцию. А после тех нескольких разговоров о «звере», её тихая тревога переросла в настоящую гиперопеку. Она стала чаще со мной бывать и в конце концов получила ключи от моей квартиры.

Милая Эмма заботилась обо мне как умела. Ей было сорок три — возраст старшей сестры, которой я никогда не имела. Она хозяйничала в моей квартире с лёгким ворчанием, вечно ругая мои слепые эксперименты вроде кнопок на скотче у раковины, готовила, завозила таблетки и охраняла мой покой лучше любого сторожевого пса, хотя и сама была загружена по уши своими проблемами.

У неё была тяжелая судьба и складный, простой характер. Про таких, как она, говорят: «хороший человек». И встреча с ней была, пожалуй, единственной светлой и по-настоящему чудной откупкой судьбы за мой недуг. Поэтому я принимала её заботу с той самой жадной, эгоистичной радостью, с какой утопающий хватается за соломинку.

Сквозь эту фармацевтическую пелену до меня вдруг донеслось воспоминание: за неделю до операции я отменила все записи, а будильник... будильник в спешке забыла выключить.

С облегчением, похожим на слабость, я выдохнула. Подошла к окну и задернула шторы, превратив комнату в сумеречную пещеру — моё единственное убежище. Автоматическими движениями я пошла готовить завтрак. Зелёный чай с мелиссой. Ритуал исцеления, совершаемый на автопилоте.

Удивительно, как раньше я обжигала руки о чайник. А сегодня, отстояв у Эммы право сделать всё самой, я впервые разглядывала струйку пара, призрачным языком вырывающуюся из носика. И узнала, что конфеты, которые я годами ела с этим чаем, оказались с другой начинкой. Мир, о котором я забыла, был противно ярким, но до жути интересным.

Голова понемногу отпускала. Я разглядывала свои пальцы — тонкие, аккуратные, инструмент для тасования карт, кормления собаки и оплаты долгов. Потом я прикоснулась к своей щеке. Холодные ногти впились в кожу, оставляя красные, полумесячные улыбки. Мне стало любопытно. Я щипала себя, гладила, давила — вспоминала, как выглядит боль. Кожа отвечала румянцем и теплым, жгучим сигналом. Это было садистски приятно, это было по-хозяйски.

Тут подошла Нита. Я уставилась на ее морду, которую не видела миллиард лет. Она, словно поняв, что случилось чудо, радостно завиляла хвостом и притащила свою потрепанную игрушку. И я, впервые за долгую вечность, кинула ее не наугад в стену, а точно ей в пасть. Мы игрались. Это было единственное, что сияло в тусклой комнате — ее азартный лай, ее восторг. Чистое, светлое, прекрасное безумие.

А вокруг лежала обыденность, насквозь пропитанная тихим гадством. Я с удивлением заметила чашку на подоконнике — она была грязно-розового цвета. Я и забыла.

Утро было терпимым. Но с той ночи в душе снова зияла воронка, беззвучная черная дыра, что продолжала медленно и верно пожирать меня изнутри.