Язык до Кнессета доведет

 Еще одна глава для продолжения моей книги "Орден черного копателя".

Староконный рынок в субботу утром — это не просто базара кусок, это, чтоб вы знали, филиал всемирной истории, где бюст Наполеона мирно соседствует с поржавевшими примусами, а пуговицы от мундиров времен Крымской кампании продаются пучками, как молодая редиска.

Я стоял у лотка старого антиквара Мони — человека необъятных размеров и такой комплекции, будто его собирали на судоремонтном заводе из остатков броненосца «Потемкин». Моня лениво гонял по зубам зубочистку и созерцал мир с набожной тоской.

— Александр, — вздохнул он, заметив мой взгляд, прикованный к стопке полусгнивших номеров журнала «Нива» за 1912 год. — Вы ищете там мысль или просто хотите спортить себе зрение за свои же скромные деньги? Возьмите лучше этот утюг. Чугун! Им можно гладить брюки, а можно отбиваться от кредиторов. Вещь!

— Моня, утюг у меня уже есть, им подперта дверь в кладовку, — ответил я, аккуратно перебирая хрустящие, пахнущие подвальной сыростью страницы. — А вот «Нива» — это кондиция. Тут, между прочим, попадаются шустовские коньячные ярлыки, которые туристы из столицы отрывают с руками.

Я вытащил из середины стопки толстый, разбухший от сырости том в полукожаном переплете — «Всемирный путешественник» за 1894 год. Книга была тяжелой, как грех, и явно страдала чердачным артритом. Но когда я раскрыл её где-то на описании экспедиции Пржевальского, из глубин переплета, прямо мне под ноги, выпал плотный, сложенный вчетверо серо-желтый листок.

Это был не глянец и не газетная бумага. Настоящий, плотный, шероховатый пергамент с неровными краями, явно вырезанный из какой-то колоссально древней книги. А на нем — ровные, въевшиеся в кожу буро-черные чернила. Символы выглядели как безумная помесь финикийского алфавита, арамейской вязи и тайных знаков масонов, устроивших перекур. Ни одного знакомого знака. Внизу красовалась полузатертая сургучная печать, от которой остался только жирный багровый след.

У меня внутри что-то сладко екнуло. Это профессиональное, копательское — когда ты понимаешь, что перед тобой не просто «шмурдяк», а вещь с биографией.

— Моня, сколько за этот гербарий? — максимально равнодушно спросил я, прижимая листок ладонью к лотку.

Моня прищурил один глаз, мгновенно оценив степень моей напускной незаинтересованности.

— За книгу с сюрпризом? Шесть сотен гривен. И это я еще не посчитал вам историческую ценность пыли, которую вы вдохнули.

— Однако, - горестно вздохнул я, доставая из кармана кошелек.

Через десять минут я уже сидел в уютной кофейне на Греческой, разложив находку на салфетке. Мимо шел Беша — наш признанный гений «чеса» по чердакам, человек, способный унюхать серебряный полтинник под тремя слоями старого паркета. Он нес в пластиковом пакете пару дореволюционных аптечных флаконов с орлами и был похож на кота, укравшего сосиску.

— О, Владимирович, чаи гоняешь? — Беша бесцеремонно приземлился напротив и тут же вперился взглядом в пергамент. Его ноздри дрогнули. — Так. Стоп. Это откуда такой девайс? Это же не бумага, это кожа. Настоящий манускрипт! Где поднял?

— У Мони в подшивке. Язык непонятный. Похоже на какую-то древность, — честно признался я.

Беша аккуратно, кончиками пальцев, повернул листок к себе.

— Ну-ка, ну-ка... Глянь на эти закорючки. Это тебе не Катькин пятак из земли выковырять. Тут пахнет серьезным хабаром. Поехали к Гене, он у нас по этим делам дока, у него дед, говорят, в синагоге древние свитки реставрировал, в буквах толк знает.

Гена обитал в старом дворике на Молдаванке, где бельевые веревки были натянуты с такой точностью, что перегораживали небо почище ПВО. Сам Гена — сухопарый, в вечной жилетке со множеством карманов, где лежали лупы, пинцеты и почему-то мятные конфеты — принял нас в своей мастерской, заваленной старинными часами, монетами и книгами.

Увидев обрывок, Гена преобразился. Он достал огромную часовую лупу, вставил её в глазницу, отчего стал похож на киборга девятнадцатого века, и погрузился в изучение манускрипта. Минут пять в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как на кухонной плите у соседки закипает борщ.

— Так, — наконец произнес Гена, не вынимая лупы. — Это не иврит. И не арабский. И даже не глаголица, чтоб вы мне были здоровы. Но чернила — железо-галловые, это точно. Видите этот коричневый отлив? Так писали века до восемнадцатого. Пацаны, если это обрывок караимской рукописи из Крыма или, упаси Боже, фрагмент свитка торы времен Богдана Хмельницкого — мы все покупаем по даче в Аркадии.

— И по машине, — скромно добавил Беша, у которого в глазах уже вовсю щелкали колесики кассового аппарата. — Надо везти к профессору на исторический факультет. У меня там есть один знакомый, Марк Исаакович, он за древние языки знает всё, даже то, чего там никогда не было.

Конспирация была соблюдена полнейшая. Мы запечатали пергамент в прозрачный файл, Беша всю дорогу в трамвае держал руку на внутреннем кармане куртки, подозрительно оглядывая каждого пассажира, особенно пенсионерок с авоськами — мало ли, вдруг агенты Интерпола под прикрытием.

Профессор Марк Исаакович встретил нас в кабинете, погребенном под лавиной книг. Это был благообразный старик с аккуратной бородкой и глазами уставшего библейского пророка. Он выслушал нашу путаную историю, взял файл, положил его под мощную настольную лампу и замер.

Мы с Бешей и Геной затаили дыхание. В этот момент я чувствовал себя одновременно Индианой Джонсом и мелким жуликом, который случайно утащил из музея Мону Лизу.

Профессор долго разглядывал загадочные знаки. Потом достал из шкафа какой-то тяжелый справочник, полистал его. Потом вдруг хмыкнул. Потом его плечи начали мелко трястись. Через минуту Марк Исаакович хохотал так, что с полок посыпалась вековая пыль.

— Профессор, ради Бога, не томите! — взмолился Гена. — Это что, Александрийская библиотека? Завещание тамплиеров?

— Ой, не могу... — вытер слезы старик. — Тамплиеры! Караимы! Ох, знатоки, ох, копатели... Вы где эту книгу взяли, говорите? На Малой Арнаутской у Мони? Ну конечно!

Он вытащил пергамент из файла и перевернул его под углом к свету.

— Молодые люди, — отсмеявшись, сказал профессор. — Язык, конечно, действительно непонятный, если пытаться читать его как арамейский. Но если вы вспомните, что в конце девятнадцатого века в Одессе был безумный бум на всяческие мистификации, тайные общества и шуточные студенческие братства, всё встанет на свои места. Это так называемый «зеркальный шифр» Новикова, местная забава одесской интеллигенции 1890-х годов. Посмотрите на буквы через зеркало или просто с обратной стороны листа на просвет.

Гена дрожащими руками взял пергамент и поднес его к окну. Мы с Бешей втиснулись рядом.

Сквозь плотную кожу пергамента, вывернутые наизнанку, «древние финикийские знаки» вдруг сложились в абсолютно четкие, каллиграфические русские буквы с ятями и ерами.

Мы прочитали:

«Сие есть тайная грамота великаго ордена Черноморскихъ бездельниковъ. Нашедшему сей манускриптъ завещается немедленно явиться въ трактиръ „Дубокъ“ на Гаванной и выставить ананаснаго крюшону всему честному собранію, дабы не прослыть скупердяемъ и пошлякомъ. Аминь. 1893 годъ, мая 14 дня».

В кабинете повисла монументальная тишина. Беша медленно закрыл рот. Гена аккуратно спрятал лупу в карман жилетки.

— Ну что, господа археологи? — улыбнулся профессор. — Крюшон на Гаванной, кажется, уже не наливают, но традиция требует действия.

Мы вышли от профессора слегка оглушенные, но, странное дело, обиды не было. Было какое-то удивительное чувство прикосновения к чужому, веселому и молодому прошлому нашего города. Сто тридцать лет назад какие-то веселые ребята на чердаке так же пили вино, придумывали этот шифр и прятали его в книгу, точно зная, что когда-нибудь, спустя века, другие одесские чудаки будут бегать с этим листком по всему городу с выпученными глазами.

— Ну что, — нарушил молчание Беша, завязывая шнурок. — Дачи в Аркадии отменяются. Но Моне мы ничего не скажем. Пусть думает, что мы нашли тут карту сокровищ Фрэнка Моргана.

— А крюшон мы таки выпьем, — подытожил Гена. — Только вместо крюшона возьмем пива на Соборке. За здоровье Черноморских бездельников девятнадцатого века. Они свое дело знали четко.

И мы пошли по залитой солнцем Дерибасовской — три искателя, старый пергамент в кармане и бесконечный, вечный юмор этого города, который невозможно откопать никаким металлоискателем, потому что он и так разлит в самом воздухе.

Совет бывалых:

Если вам в руки попадает «древний манускрипт», «карта сокровищ» или «секретный план» из старого дома, не спешите бежать в ломбард или оформлять кредит под будущие миллионы. Девять из десяти таких находок в Одессе — это либо дореволюционный рекламный трюк (торговцы чаем и табаком обожали такие шифровки), либо результат студенческих пирушек столетней давности. Прежде чем платить экспертам, просто посмотрите на лист на просвет, переверните его вверх ногами или поднесите к зеркалу — старинные шутники очень любили простые оптические фокусы.