Голубь мира

1. Пыль веков и перья

Чердаки на Успенской — это не просто чердаки. Это слоёный пирог из старой черепицы, сушёного кошачьего помёта, газет времён гетмана Скоропадского и густого, как одесский сметанный соус, полумрака. Сюда не заходят просто так. Сюда попадают либо по большой нужде, либо когда в кармане зачесалось то самое коллекционерское зудило, которое копатели называют «чесом».

У меня зудило уже неделю. Вася, вечный мой спутник по сомнительным предприятиям, позвонил в три часа дня, когда жара в городе плавила даже гранитные ступени Оперного.

— Саня, бросай свои рукописи, — выдохнул он в трубку так, словно за ним гналась вся полиция Приморского района. — На Успенской, угол Осипова, дом под реставрацию ставят. Строители — рагули со Львовщины, в нашем шмурдяке не смыслят ни черта. Но они вскрыли глухой торец под самой крышей. Там голубятня. Довоенная, а может, и дореволюционная. Беша уже там, но он, как дурак, ищет немецкие каски, а там совсем другое кино. Бери пинцет и дуй сюда.

Через двадцать минут я уже протискивался сквозь строительный забор. Беша действительно сидел на груде старого камыша и матерился — ему попалась всего лишь ржавая керосинка и куча битого аптечного стекла.

— Тут ловить нечего, — буркнул Беша, вытирая потный лоб грязным рукавом. — Один помет и дохлые воробьи. Гена вон на поселок Котовского поехал, там у какого-то деда полведра николаевского серебра нашли. А тут — тьфу, нищета подвальная. То есть, чердачная.

Но Вася не унимался. Он затащил меня в самый дальний угол, под скат крыши, где пахло сухой известкой и старым деревом. Там, скрытая за фальш-стеной из дранки, обнаружилась настоящая дореволюционная голубятня. Несколько гнезд, аккуратно сколоченных из ящиков из-под шустовского коньяка — на одном даже сохранился выжженный трафаретный орел.

И вот там, в самом углу дальнего ящика, среди столетней соломы, лежало оно.

Это не был скелет. Сухой чердачный воздух Одессы, работающий лучше египетских бальзамировщиков, превратил птицу в легкую, почти невесомую мумию. Голубь серо-стального цвета, со слегка растрепанными перьями, сидел, уткнув клюв в грудь, словно заснул вчера вечером. А на его высохшей, похожей на птичью лапку из китайского супа конечности тускло поблескивал тонкий алюминиевый цилиндрик.

Почтовый капсюль.

2. Секрет алюминиевой капсулы

— Не трогай руками! — шикнул Вася, когда я потянулся к птице. — Ты ему лапу сломаешь, и капсюль улетит в щель между балками. Там три метра пустоты до третьего этажа, хрен достанешь.

Я вытащил из кармана длинный медицинский пинцет, который всегда носил с собой на «чердачные вылазки». Руки слегка подрагивали — не от страха, а от того самого предвкушения, которое знакомо каждому, кто хоть раз открывал старый сундук или поднимал из земли нечитаемый кругляк монеты.

Капсюль поддался на удивление легко. Закручивающаяся крышечка закисла, но капля машинного масла из васиной масленки и легкое усилие пассатижей — и металл неохотно скрипнул.

Вася вытряхнул содержимое на ладонь. Это был крошечный, скрученный в плотную трубочку клочок бумаги. Когда мы аккуратно, кончиком иглы, развернули его на куске чистого картона, Беша даже перестал ковырять свою керосинку и подошел поближе.

Внутри была не записка шпиона и не план масонского клада. Там была марка.

Но какая! Столетняя пыль словно расступилась. На нас смотрел профиль императора Николая II из знаменитой Романовской юбилейной серии 1913 года. Номинал — 7 копеек. Но что-то в ней было не так. Мой глаз, наметанный на филателистический брак, сразу зацепился за дефект: портрет государя был смещен относительно рамки почти на три миллиметра влево, из-за чего казалось, что царь стыдливо прячется за виньетку, а фоновый сетчатый рисунок был отпечатан вверх ногами.

— «Перевертка», — прошептал Вася, и его глаза округлились до размеров екатерининского пятака. — Саня, это же знаменитый брак питерской печатни. Их на всю империю штучно было. А тут еще и центровка уехала. Это же... это же сумасшедшие деньги! В каталоге Загорского за такую обычную «перевертку» просят как за подержанный «Жигули», а эта — уникальная!

Но радость наша длилась ровно до тех пор, пока я не присмотрелся к бумаге. Время, чердачная жара и, видимо, какой-то грибок сделали свое дело. Бумага марки истончилась до состояния папиросного пепла. Она буквально дышала. Стоило Васе чуть сильнее вздохнуть, как край марки предательски затрепетал, угрожая превратиться в невесомую пыль. Её нельзя было брать руками. Даже самый мягкий пинцет просто прорезал бы этот столетний пергамент, оставив нас с кучкой бесполезных синих ворсинок.

3. Торг на руинах

— Так, ша, никто не дышит, — скомандовал я, прикрывая марку ладонью сверху, но не касаясь ее. — Если мы ее сейчас попытаемся переложить в кляссер, мы ее похороним. Нужен бензин или специальный состав для фиксации.

— Какой бензин, Саня? — завел свою шарманку Беша. — Тут строители снизу уже доски жгут, сейчас дым пойдет, и капец твоему Николаю. Давайте ее на слюну и в коробку от спичек!

Я посмотрел на Бешу как на сумасшедшего. Филателия не терпит суеты и уж тем более — пролетарской слюны.

В этот момент на чердаке появился Жорик — местный антиквар средней руки, который промышлял тем, что скупал у строителей старые изразцы и дверные ручки. Он, как коршун, почуял движение в голубятне.

— О, пацаны, здорово! Чего притихли, как на похоронах подпольщика? — Жорик бесцеремонно ввалился в наш угол, подняв тучу вековой пыли. — Ух ты, голубь... Мумия? Продайте китайцам, они из нее порошок для потенции сделают. О, и бумажка какая-то. Марка? Семь копеек? Даю полтинник гривен и бутылку пива. Она же драная вся.

— Жора, иди мимо, — хмуро сказал Вася. — Тут люди наукой занимаются. Эта марка твой магазин вместе с потрохами и старыми самоварами купить может. Если снимем нормально.

Жорик прищурился. В нем проснулся истинный одесский маклер. Он понял, что товар горячий, но хрупкий.

— Ладно, — сменил он тон. — Вижу, у вас проблема с транспортировкой. Я знаю одного деда на Нежинской, у него есть специальный фиксатор для ветхих манускриптов. Поделим прибыль на четырех? Я привожу деда с химией, вы делитесь долей.

Ситуация становилась критической. Пыль от присутствия Жорика уже летала вовсю. Один неверный чих — и «Романовская серия» превратится в воспоминание. А Жорик — парень тертый, мог и строителям шепнуть, что тут «золото-бриллианты», и тогда нас просто выставили бы за шиворот.

4. Операция «Пинцет и стекло»

— Никаких дедов, Жора, — отрезал я. — И никаких долей. Хочешь заработать — беги вниз, у строителей в бытовке должна быть чистая стеклина. Хоть от старой рамки, хоть от окна. Главное — ровная и чистая. И кусок плотного картона. Бегом! Заработаешь сто баксов за скорость.

Жорик оценил твердость в моем голосе, понял, что долю ему не нарезать, но сотка зеленых на дороге не валяется. Он исчез со скоростью молодого портового грузчика.

Пока его не было, мы с Васей провели операцию, достойную нейрохирургов. Я достал из рюкзака чистый лист плотной бумаги (носил для записей). Вася аккуратно, едва дыша, подсунул край листа под картонку, на которой лежала марка. Нам нужно было создать эффект скольжения.

Бумага марки была настолько тонкой, что сквозь нее просвечивал рисунок картона. Любое резкое движение воздуха — и краска просто осыпалась бы с волокон.

Жорик вернулся через пять минут, тяжело дыша и держа в руках кусок оконного стекла, наспех протертый грязной тряпкой.

— Вытирай нормально! — зашипел на него Вася. — Своей майкой три! Чтобы ни одной песчинки!

Когда стекло было подготовлено, я пошел на риск. Я не стал брать марку. Я решил использовать статическое электричество — старый трюк чердачников, когда нужно поднять невесомый кусочек сусального золота или истлевшей ассигнации. Я быстро потер пластиковую ручку своей большой отвертки о васину шерстяную футболку (он матерился, но терпел) и поднес ее к стеклу, а затем само стекло плавно опустил над маркой, не доходя до нее миллиметра два.

Истонченная столетняя бумага, подчиняясь законам физики, сама едва заметно приподнялась и «прилипла» к стеклянной поверхности за счет статики.

— Давай картон снизу! — скомандовал я Васе.

Вася молниеносно подвел плотный картон под стекло. Марка оказалась зажата в импровизированном бутерброде между чистым стеклом и картоном. Она была спасена, зафиксирована и неподвижна.

5. Послесловие и рефлексия

Марку мы продали через неделю на «сходке» коллекционеров в парке Ильича. Купил ее серьезный дядечка из Киева, который специально прилетел ради этого артефакта. По слухам, этот голубь летел в ноябре 1917 года  в Одессу, неся какую-то частную, но очень важную записку. До Одессы он долетел, но, видимо, сил хватило только на то, чтобы забиться в родную голубятню на Успенской и там умереть от истощения. Сама записка истлела, а марку отправитель взял из бракованного листа, который случайно купил на почтамте — в те дни контроля за качеством уже не было никакого, возможно он был коллекционером.

Больших миллионов мы не заработали — бумага все же была сильно повреждена грибком, и эксперт долго кривился, высчитывая проценты потерь. Но на хорошую обмывку находки, выплату Жорику его законной сотки и покупку нового фирменного металлоискателя для Васи нам хватило с головой.

А мумию голубя я забрал себе. Она теперь стоит у меня на полке, рядом со старыми одесскими открытками. В конце концов, это был самый честный курьер в истории города — он доставил посылку, пусть и с опозданием на сто с лишним лет.

Совет бывалых

Никогда не пытайтесь разворачивать или брать пинцетом ветхие бумажные находки (марки, облигации, письма), найденные в сухих чердачных завалах — они мгновенно рассыпаются от механического контакта. Используйте метод «бутерброда»: аккуратно подсуньте под находку плотный лист, накройте чистым стеклом и фиксируйте по краям скотчем для транспортировки. Окончательную очистку и реставрацию таких вещей можно проводить только в условиях высокой влажности (например, в ванной комнате после горячего душа), чтобы бумага «напиталась» влагой и вернула минимальную эластичность.