Пока город спал

В три часа ночи он ходил по чужому двору почти как вор.

Только вор обычно что-то забирает, а он оставлял.

Улица спала. В соседних домах не горел свет. Асфальт был мокрый и грязный. Голые деревья стояли неподвижно, будто тоже ждали утра.

Он открыл багажник.

В машине лежало много роз: в багажнике, на заднем сиденье, на полу, на переднем кресле. Высокие, почти метровые, с тугими бутонами. Он достал первую охапку и осторожно понёс к дому.

Дом стоял близко к дороге. Окна и дверь выходили прямо на небольшой участок земли. Осень уже сняла с него всё лишнее: траву, листья, зелень, летнюю мягкость. Осталась только голая чёрная земля, ещё не схваченная морозом.

Он воткнул первый стебель.

Потом второй.

Третий.

Земля принимала их легко.

Он двигался очень тихо.

За этими окнами она спала.

Он думал только об этом: ей сейчас тепло, она ничего не знает ни о нём, ни о цветах, ни о том, как он среди ночи ходит по её двору с охапками в руках.

Он не хлопал дверцами, не бросал стебли на землю, даже багажник прикрывал ладонью, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.

Он возвращался к машине, брал новые цветы, снова шёл к земле и аккуратно втыкал их один за другим. Иногда замирал и прислушивался. В доме было тихо, и тогда он продолжал.

Иногда по улице проезжала редкая машина. Фары на секунду выхватывали двор из темноты, и бутоны вспыхивали на чёрной земле: красные, белые, жёлтые, оранжевые. Потом фары уходили дальше, и цвет снова тонул в ночи.

Пока он ходил между машиной и домом, ему снова вспоминался этот безумный город в час ночи.

Цветочные магазины уже давно не работали, но он всё равно ездил, останавливался у закрытых дверей, заглядывал в тёмные павильоны, звонил по телефонам, на которые почти никто не отвечал.

Потом кто-то всё-таки брал трубку сонным злым голосом.

— Вы время видели?

— Видел.

— Вам что надо?

— Розы.

— Сейчас?

— Сейчас.

Сначала ему не верили. Потом открывали. Потом выносили розы. Он брал всё: красные, белые, жёлтые, розовые, оранжевые. Не выбирал, не торговался, не спрашивал, какие свежее. Просто говорил:

— Все.

Иногда вместе с розами ему отдавали высокие вазы и вёдра, в которых они стояли. Он забирал и их. Машина постепенно наполнялась цветами, водой, мокрыми стеблями и тяжёлым запахом роз.

Он остановился только тогда, когда понял: в кармане осталось ровно на пачку сигарет.

Завтра в ту ночь не существовало.

Он снова вернулся к багажнику, взял последнюю охапку и понёс к земле.

Шипы царапали руки. Обувь пачкалась в сырой земле. Пальцы мёрзли. Несколько раз он останавливался, отходил назад и смотрел, ровно ли стоят цветы. Одна роза показалась слишком близко к другой. Он переставил её. Потом ещё одну.

Когда всё закончилось, перед окнами было ночное поле роз на чёрной осенней земле.

Он сел в машину. Ключ торчал в замке зажигания. На секунду он положил на него руку — и сразу убрал.

Ехать можно было куда угодно.

Только не сейчас.

Сначала должна была открыться эта дверь.

Он сидел в незнакомой для неё машине чуть дальше по улице и смотрел на тёмные окна. Не включал свет, не выходил и не хотел, чтобы она знала, что он рядом.

В салоне пахло розами так сильно, что от этого запаха начинала кружиться голова. Он опустил стекло на пару сантиметров, но холод быстро забрался внутрь, и он снова поднял его.

До рассвета оставалось несколько часов.

Он закрыл глаза и вдруг вспомнил, с чего всё началось: старая фотоплёнка, девушка, которая просто повернулась к нему и сказала:

— Чем могу помочь?

Потом были квитанция в руке, машина, в которой он не смог уехать, друг, поднятый с постели, какие-то ненужные документы, возвращение, её взгляд и телефон, который она дала не тому, кто просил.

А ему.

Он открыл глаза.

Перед ним снова была улица, тёмный дом и цветы.

Он включил печку на несколько минут, потом выключил, чтобы двигатель не шумел. По дороге прошёл редкий прохожий. Он выпрямился и смотрел, пока тот не исчез за поворотом, а потом снова сел глубже в кресло.

Потом пришёл рассвет.

Не красивый, не розовый, не тот, который показывают на открытках. Сначала небо стало тёмно-серым. Потом из этой серости начали проступать голые ветки, мокрый асфальт, заборы и чёрная земля перед домом.

Красные, белые, жёлтые, розовые, оранжевые бутоны поднимались из голой земли. Вокруг была поздняя осень: серое небо, серые деревья, серая улица и чёрная земля.

В доме шевельнулась занавеска.

Он замер.

Потом ничего.

Прошло ещё несколько минут. Он сидел почти не двигаясь, обеими руками держась за руль.

Дверь открылась.

Она вышла на порог сонная, в домашней одежде, ещё не понимающая, почему утро выглядит иначе. Потом увидела землю и остановилась.

Долго стояла неподвижно.

Перед ней было поле роз.

Он сидел в машине чуть дальше по улице. Не шевельнулся, не открыл дверь, не подал виду, что находится рядом. Для неё это была просто незнакомая машина у дороги.

Она смотрела на цветы, потом оглянулась по сторонам и снова посмотрела на землю.

Потом повернулась и вошла в дом.

Дверь закрылась.

Он ещё несколько секунд смотрел на эту дверь.

Потом перевёл взгляд на розы.

Потом на свои руки.

На тонкие царапины от шипов.

Во рту почему-то появился вкус горечи.