О ночах на Монмартре, сокровищах в шкафу, «Белой гвардии» и упрямых быках

Мы, писатели, много спорим о том, что такое вдохновение и как приручить свою музу. Я по опыту знаю, что все приходит в процессе работы. Но пост Анны Кокоревой напомнил мне о моем друге – замечательном художнике Сергее Чепике.

Сергею позировали Рудольф Нуриев, Пьер Ришар и Маргарет Тэтчер. Он писал фрески Голгофы для собора Святого Павла в Лондоне и иллюстрировал «Белую гвардию» Булгакова (однокашником которого был родной дед Сергея). 

Мы с подругами зависали ночами в его мастерской на Монмартре. Запотевший бокал розового вина, которое пахло спелыми ягодами, звездное небо Парижа сквозь стеклянную крышу и ласковый огонь в камине… Нам, конечно, отчаянно хотелось получить портрет руки мастера. Но заставить его рисовать было невозможно никакими уговорами — Сергей обладал строптивым нравом и знал себе цену 

Но однажды нам это удалось — то ли шуткой, то ли легкой провокацией. А может, просто Клио или Эрато вдруг слетела с Парнаса, и мы с подругой получили каждая по карандашному эскизу-портрету.

А спустя пару дней мы сидели вместе в легендарном брассери на улице Коленкур, прямо у подножия Монмартра. Розовое вино, кирпичная стена… И вдруг мастер выхватил блокнот и принялся с остервенением рисовать меня по памяти. Это мистическое действо длилось минут десять. Сергей набрасывал эскиз за несколько секунд, отрывал лист, отдавал мне и тут же принимался за следующий, прерываясь только на сигарету. Сегодня мне захотелось поделиться этой магией с вами.

В музеях мне часто бывает скучно, как бы я ни восхищалась мастерством представленных живописцев. Но в мастерской Сергея Чепика, впервые увидев оригиналы его работ (включая мою любимое полотно «Omnes in Arena Morientur»), я почувствовала мощный физический удар под дых, прямо в солнечное сплетение. И это чувство осталось со мной на всю жизнь.

Это сильнее, чем сухие отзывы критиков. Это чистая энергия и память, которая не продается. Как салфетка, брошенная Азнавуром на сцену в финале его «Богемы», и оставшаяся лежать в луче софита.

Когда по воле случая, 

Я иду прогуляться

К моему прежнему адресу,

Я больше не узнаю

Ни стен, ни улиц,

Которые видели мою юность… 

Там, на вершине лестницы

Я ищу мастерскую

От которой ничего не осталось:

В свое новом убранстве

Монмартр кажется унылым,

И сирень мертва…

Богема, богема…

Мы были молоды, мы были безумны…

Богема, богема…

Это слово больше ничего не значит.