Кожа цвета виски

Его сделали чьи-то очень умелые руки в Испании, а добраться до меня помогла Катя. Полтора года как этот рюкзак уделывает плотный, чёрный, наш с Питера и это объяснимо. Испанец мягкий, гладкий, удобный, лёгкий, ноский, и, вот ведь, красивый, как не посмотри.

За полтора года ему прошлось, проехалось и пролетелось удивительно немало, вряд ли какой его товарищ из имевшихся за жизнь смог столько же. По километражу где-то рядом принесённый как-то раз Максом мерч, серо-рыжего корпоративного цвета, нейлоновый, невесомый, не дышащий на спине и удивительно ноский. По эмоциям и увиденному конкурент один, старый камуфлированный времён срочки, прокатившийся по небольшой полугорной республике от сих до сих, мокший, пылящийся, заснеженный и грязный точно я сам тех давних времён.

Летом мой друже-ветеран живёт на тестевской даче, набитый всякими полезными штуками, запасным инструментом и тёплым жилетом. Осенью, пропитавшись зноем, горячей листвой, пчелиным гулом, цветущим палисадником с лавандой и флоксами, нагретой землёй, огуречно-томатной теплицей и всем остальным, появляющимся вместе со спокойствием пенсии, пятнистый едет в город. Где-то тут начинается самая лучшая часть его отставной жизни.

Он приходит к нам в гости вместе с тестем, мерно качаясь под грузом бережно снятой в августе антоновкой, обёрнутой каждым налитым боком в каноничную газету и пахнущую настоящей жизнью через аромат настоящих не привозных яблок. 

У него давным-давно новые шнуры-утяжки, боковые сняты из-за ненадобности, место для бирки без растрескавшегося пластика, осыпавшегося крошкой, донце обшито чёрным брезентом, а пряжки сменены на чёрные вместо крашеной латуни. К нему сто лет не цепляли плащ-накидку, ватники, бушлат, спальник и не пихали котелок с лопаткой, патроны в пачках, пару запасных жгутов, драгоценные пачки примин с Ельца, вторую фляжку, когда с водой, когда с чем крепче, вязаную маску-шапку и пару-другую перчаток, спёртых у зазевавшегося старшины РМО. 

Он видел многое, многих и юность, оставшуюся в петлях старых дорог, тенистой зелёнке предгорий, пыли калмыцких степей, ледяной воде мелких быстрых речек, жирной чёрной земли у Ведено, подгоревшей перловке с тушёнкой в котелке у Серноводской, каменистого суглинка у Горагорска, цементного крошева давно не работающего завода Гудермеса,   выхлоп дизелей между Аргуном и Джалкой, долго, дней пять, пролежавшего снега на полях Автуров с Курчалоем, пороховой гари Беноя и вырытого коньяка урожая восемьдесят года где-то у поворота на Шали. Он был, есть и едва не пережил меня самого, бывает же такое. 

Мерч от белорусского завода с хозяевами из страны Киталия мотался по Самаре, частенько мок, частенько пропитывался выхлопами вдоль городских дорог и временами покрывался снегом точно полярные яхты Нансена с остальными экстремалами перед оледенением на зиму. Зато ему выпало мотануться в царство Бацьки и ощутить восторг от замков времён чуть позже Ягайлы, Свидригайлы и прочих Витовтов. 

А потом пришло время моего друга цвета то ли бурбона, то ли скотча, то ли вообще бренди. И, крепко-накрепко закинув на плечи прошитые ремни-лямки, мы отправились радоваться жизни, родине, её красотам, а ещё слушать море в заливе, ветер в макушках карельских берёз, время в стенах крепостей с замками, ящериц между глыб гранита, едва уловимых бажовских сказок у Сысерти с Полевской, ворон на северо-уральских елях с лиственницами, шелест папортников парков с заповедниками, стук каблуков по мостовым, звон севрского фарфора, шёпоты смотрительниц и уверенные речи платных экскурсоводов-искусствоведов. 

Кожа цвета виски пахнет не только спиртом для чистки и маслом для мягкости. Кожа цвета выдержанного карамельного барбадосского рома знает много разных запахов. Керосина самолётов, присыпанных пудрой пышек-пончиков на канале Грибоедова, недавнего ремонта залов Тверского путевого дворца, забитых людьми «Ласточек» на Выборг, рёбрышек из смокера во всех-превсех Фрэнках по пути, тёмным Гиннессом возле Пяти углов, сладкой прелью Голосового оврага, сумасшедше прекрасным горячим и крепким глинтвейном у псковского Крома в люто-морозный ветрище, неожиданно вкусного кофе у Ботсада, человеческим добром пенсионерских рядов у Волхова, совершенно настоящих и вовсе не фальшивых посекунчиков на Компросе, востановленным маслом по холсту везде, где можно, нереальной, но самой настоящей хвоей и рожью полотен Ивана Ивановича в Бенуа, снегом у колоннады Казанского, нагретого металла Кубинки, влажных чёрных брёвен Витославлиц и тамошнего же медово-травяного сбитня из парящей кастрюли, пряностями заводских пряников на каждом из встреченных хлебозаводов и много чего ещё, простого, живого и настоящего. 

Немного жаль трубочного, канувшего в лету и не впитавшегося в шоколадную гладкую кожу. Да и ладно, всему своё время, место да остальное. А, да, точно, насчёт мимими выше, эмоций через край и прочего. Шамиль бы сказал, мол, это у тебя гормоны шалят, все дела. Шамиль знает, он голос моей совести и ещё у него имеются в семье диабетики.

Но всё проще простого, и рюкзак-испанец, совсем как Гэндальф, появился когда нужно и вовремя. И оценить все прелести жизни, встретившиеся мне и, само собой, ему, вышло по простой причине. Четыре года назад очень умелые, талантливые, гениальные и опытные кардиохирурги нашего областного диспансера остановили мой инфаркт. Скинули в наркотический сон, раскрыли артерии, вытянули обратно и подарили жизнь с новым днём рождения. Спасибо им, чего тут скажешь. 

Счастья, здоровья, все дела. А я сам, жутко полюбив новые грани новой жизни, жду новых троп, дорог и путей под ногами в компании Кати и рюкзака цвета виски.