Дежурное освещение

Дежурное освещение горит ночью, чтобы не тыкаться спросонья во все стороны. Кому тыкаться? Дежурному по роте, само собой, прикорнувшему, как получится и осознавшему сон его же дневального, пропустившего проверку. И хорошо, когда та дивизионная.

- Отбой через час, бойцы, займитесь полезным, я у себя, в случае чего – дневального.

Когда командир доверяет сержантам, то всё на мази, все на своих местах, кому радоваться, кому напрягаться, каждому своё, более никак. Армия живёт не Уставу или дедовщине, тут рулит закон джунглей, кто сильнее, тот и прав. А найдётся ли на стаю бандерлогов свой Каа – вопрос спорный. 

Свободное время до отбоя всегда одинаково быстротечно и неуловимо прекрасно. Ты можешь что хочешь, если, конечно, сделано нужное, необходимое, требуемое, все дела. Мы скоро черпаки, мы знаем - как и что надо, мы умеем доделать многое до девяти. Но не всегда планы и возможности сходятся. По углам, на подоконниках, и даже на койках, наплевав на кантики, херовы отбитые кантики, за час до отбоя тоже нужные командирам, сидят подшивающиеся, латающие, начинающие для утренней полировки и меняющие шевроны. Деды гоняют по своим и чужим ушам очередную туфту про подвиги на гражданке до службы и ждущие после армейки, туфта катится по всем свободным ушам тягучей дембельской кашей из сгухи с маслом, липнет и заставляет скидывать себя полной горстью. 

Кто врёт про всех-превсех тёлочек округи, кто за держащийся под кадык собственный район в полном подчинении, кто трёт за корешей-кентов-чётких пацанов, сейчас готовящих к приезду всё подряд, в меру знаний, мечт с мечтаньями и испорченности. Илгар даже мечтает о давно забытых временем и людьми кожаном плаще в пол. 

- Батарея – отбой! – голосит дневальный за стеной.

- Батарея – отбой! – орёт наш на тумбочке.

- Пошёл на хер, родной! – отвечает вся шобла-ёбла старослужащих и прочих неположенцев. Остальные не орут, дневальный свой, зачем оскорблять пацана даже типа в шутку?

Свет успокаивается, гаснет вслед старым советским выключателям на уровне глаз, батарея скрипит металлом коек, батарея пыхтит, сопит, устраивается, накрывается и отбивается в полумраке дежурного. 

Дежурное освещение делает всех настоящими, показывает суть и даже вытаскивает наружу наших древних тотемных животных, если верить чокто, апачи, кри и прочим делаварам. Если всмотреться в некоторых товарищей, дрыхнущих на скрипучих старых койках, так индейская мудрость покажется верной.

Вот, сжавшись пружиной и подтянув тощие ноги к груди мелко вздрагивает Силиенко. Силиенко похож на гончую, голенастую, вытянутую, рвущуюся вперёд и очень, очень-очень, ещё больше, злую, готовую рвать всю живность округи и оттаскиваемую только хозяином или псарями, трубящими в рожки и нахлёстывающих свору шлейками.

Вон, подпрыгивая пингвином даже во сне, попискивая вытянутыми губами и постанывая, мечется Мелкий. Мелкий переведён откуда-то с ментов, он нашего призыва, но никто не понимает половины сказанного и творящегося его смешным жопастым туловищем. Мелкий вылитый пингвин Ло-ло, или как там звали чёрно-белый смокинг с ластами из советско-пионерского комикса «Пионера», «Костра» или ещё какого «Трамвая». 

Рядом, похрустывая боковинами и позванивая здорово провисающей сеткой. Гулко мычит Большой, рывками переворачиваясь с боку на бок. Большие есть в каждом подразделении, Большие отличаются размерами, характерами, аппетитом и даже склонностью к юмору. Наш Большой точь-в-точь буй-тур, ранее бродивший по лесам-долам необъятной родины, и даже коротко стриженые волосы почти сразу курчавятся над лбом, как у подросшего теля советского мульта про волка-мамо-папу-одиночку, теля, выросшего в быка, накидавшего всем – лисе, кабану и медведю. 

Наверное, таки правы всякие американок-коренные гуроны с арапахо, зная о предках-зверях, наверное, в чём-то их Маниту зрит в корень. 

Дневальный, станок гадальный, хинкальный, игральный, все понимают на самом деле какой, тихо клюёт в дежурном освещении. Дневальный из молодых, наш батальонный Атаман, Сашка задрочен нарядом и должен был отбиться, но комбат засадил пацанов-писарей за какие-то ведомости и снял с батарейного дежурства, и ему наплевать на обычных подающих-заряжающих, потому Атаман зевает до почти вывихнутой челюсти, зевает с противным э-ы-ы-ы-у-а, клюёт носом, качается отъехав на пару-другую минут, вздрагивает и приходит в себя. 

Чего не спится со всеми? Писари писарями, а комбат придумал развлечение и мне. Боевые листки так и не сделались, теперь стенгазета должна быть высшего качества. И что завтра в продолжение наряда – не колышет. Вот Кавказ, вот небо, вот вертушка, вот палатки, вот скелет помершего коровника, там наверняка будет коровник, даже если застава новая, вот кто-то пошёл по дрова с медсестройатамстоитстаршин…

- Красиво, боец, - отрывисто лает над ухом тощий длинный военный с двумя большими звёздами, - а чего ты, Рафаэль, ночью-то творишь, а? Сиди, комдив не обидчивый, комдив постоит.

Пацаны-писари заснули, Атаман заснул, дежурный Хомчук мрачно трёт сонное хлебало и прикидывает уровень звездюлин поутру. Рядом со мной стоит демон-комдив Чистяков и отечески всё понимает.

- Так, Хомчук, этим троим – отбой, этого – с тумбочки и отбой, он в столовой был, я видел, вон того, как его, один семь который, подъём и дневальным. Зайду, проверю. Спать, я сказал, батарея!

Вот такие дела.