Роковой шестьдесят восьмой, Библия и наезд на короля.
Автор: Екатерина АлександроваКак Бенито Ариас Монтано чистокровных кастильских профессоров переиграл.
Пролог.
Что мы читаем про Испанию 16 века, открывая учебники истории? Филипп II-религиозный фанатик, зловещая Инквизиция которая жжет людей ни за что со страшной силой, просто из садизма, и несчастные гуманисты, которые страдают за чистую науку. Везде латынь и гречесеский, Платон и Аристотель- шаг вправо- шаг влево – приравнивается к побегу… ну вы поняли. Да мы. с вами только что про Дамме и Клааса беседовали!
А теперь, друзья мои, возьмем кисточку с растительным маслом, смоем вековую романтическую копоть и сажу с реальной истории XVI века и взглянем на нее вот всех цветах и красках, какие тогда были. И мы увидим великолепную чистую, циничную и прагматичную высшую лигу тогдашней геополитики. И простой теологический спор о еврейских гласных и желание подсидеть конкурента оказывается внезапно капканом для королевской власти.
Сегодня поговорим о человеке, который умудрился пройти по острию бритвы, выпустить главный медиа-стартап эпохи, побывать в страшных застенках Инквизиции и выйти оттуда королевским библиотекарем, по- прежнему обласканным королем Филиппом.
Встречайте: Бенито Ариас Монтано.
Антверпенский стартап под патронажем Короны
В 1568 году в бурлящий, мятежный Антверпен нет… Ой, простите, в мирный, спокойный, законопослушный… Там много где бурлило, конечно, но все больше фигело после казни Эгмонта и Горна… Так вот по личному приказу Филиппа II в Антверпен прибывает Бенито Ариас Монтано, скромный священник… личный исповедник, короля Испании… ученый-востоковед (как бы мы сейчас сказали)…великолепный поэт, чей латинский слог восхищал Европу, и… по совместительству внезапно, главный цензор Империи.
Да, друзья мои, именно Бенито Ариас Монтано составлял знаменитый Index Expurgatorius - Индекс запрещенных книг. Он практически единолично решал, что из литературы пустить на растопку, а что дозволить печатать и продаваь..
Задача у Бенито нашего Монтаны была под стать его талантам и компетенциям- курировать и спонсированное Его Величеством издание грандиозной Библии Полиглотты (она же Biblia Regia, или «Королевская Библия») в типографии Кристофа Плантена.
Да. Мы привыкли, что король Филипп такой весь из себя фанатик, малообразованной, которому бы только людей сжигать. Да, вы так думаете. Да нет, друзья мои, слухи о его слабом уме и религиозном фанатизме несколько перуваличены (сарказм). Потому что именно король Филипп II выступал здесь не просто как благочестивый католик, а как главный инвестор высокотехнологичного идеологического оружия. Восьмидесятилетняя и информационная война в Нидерландах буквально выходит на промышленную мощность. Печатные станки в Женеве трещат не переставая.Библия Лютера с великолепными иллюстрациями Виргила Солиса- главный бестселлер в этой части света. Чтобы утереть нос протестантам, Мадриду нужен железобетонный научный триумф. Полиглотта должна была выйти на пяти языках (латынь, греческий, иврит, арамейский (халдейский) и сирийский). Это был колоссальный проект: 8 томов, огромный тираж, лучшие шрифты и гигантские субсидии из Мадрида. 24000 флоринов.
Монтано копается в древнееврейских свитках, сверяет тексты на пергаменте, бумаге и пепирусах и привлекает к работе лучших востоковедов, специалистов по латыни, греческому и иудаике. Для науки – это, несомненно прорыв, сопоставимый с печатью Библии Лиры. Для испанской аристократии идеальный повод призвать к королю пушистого полярного зверька.
Тайная ложа, цензурные ножницы и «Братство любви»
А теперь- вишенка на торте. Помните, у нас в книге сеньор Санчес с Плантеном дружил? Так вот, Монтано, сидя в Антверпене, с Плантеном не просто дружил. Он, как и Плантен и куча других деятелей науки и культуры Империи над Которой Никогда не Заходит Солнце, тайно состоял в мистическом обществе «Семейство Любви» (Familia Caritatis)
Ну, как сказать «мистическое общество» - этакий аналог посиделок на кухнях и квартирников позднего СССР, только для интеллектуалов Нового времени. Доктрина приверженцев «Братства любви» гласила: внешние религиозные ритуалы, догмы, мессы и расколы — чепуха для темной толпы, «с волками жить- по волчьи выть». Главное -внутренний свет, милосердие и тихая божественная любовь. Монтано, будучи глубоким гуманистом, искренне сочувствовал этим идеям свободы совести. Пока вокруг католики и кальвинисты резали друг другу глотки и сжигали города, (спойлер, это уже ближе к семьдесят второму все-таки), главный цензор Империи втихую помогал распространять просвещение в массы и со вздохом только руками разводил на увлечения художников, граверов поэтов и печатников идеями Лютера, Кальвина и Цвингли.
И, кстати, Монтано свои обязанности цензора реализовывал с потрясающим прагматизмом. «Индекс запрещенных книг» вовсе не всегда требовал сжигать труды целиком — Монтано подходил к делу как опытный хирург. Где-то нужно было просто выдрать неугодное посвящение, где-то — аккуратно изъять абзац или конкретный кусок текста.
Доходило до смешного: например, полезные тригонометрические таблицы (вроде наших таблиц Брадиса) автор сдуру посвятил английскому королю Эдуарду VI — протестанту, который к тому же быстро умер.
Цензор Монтано посмотрел, подумал, полистал нетленку, оценил полезность математики для артиллерии Фарнезе и навигации испанского флота и вынес вердикт: таблицы оставить, они нужные, даже времеными полезные, вполне каноничные и вере в Господа Нашего Иисуса Христа никак не противоречат! А вот само крамольное посвящение покойному королю-еретику — безжалостно вырезать из книги ножницами! И пожалуйста, пользуйтесь на здоровье. Dixi!
И всё-то у Монтано было хорошо - и Полиглотта печаталсь и с умными людьми общался и сжигать их не приходилось. Благоразумные были, не чета угольщику Клаасу из Дамме.
Профессор Леон де Кастро и эхо восстания Коммунерос
Как только Полиглотта вышла в свет, на Монтано начинается бешеная, яростная атака. В авангарде наезда встает Саламанка. Вернее, не совсем Саламанка. Монтано-то тоже ее питомец. Кстати, думаете зря наш Матео на защите своей диссертации мысленно перекрестился, что по поводу степени по богословию его диссер решили в Рим отправить на рецензирование? А вот ничего не зря. Страсти среди богословов Саламанки кипели нешуточные.
Так вот, о профессоре Леоне де Кастро. Он занимал главную и самую престижную кафедру теологии в Саламанкском университете (кафедра «Prima» — та самая, на которой сидели величайшие авторитеты, читавшие лекции исключительно на благородной латыни).
Де Кастро пишет на Монтано километры доносов в Священную канцелярию. Обвинение, кстати, по тем временам в Испании убийственное, что там порубленные в состоянии аффекта статуэтки: Монтано дескать «иудаизировал» Библию, предпочел сомнительные еврейские оригиналы священной латинской корове Вулгате и вообще опирался на талмудические раввинские каноны, как что ни на есть наитоявленнейший врагам веры.
Но в чем соль-то? А в том, что Леон де Кастро вовсе не был глупым фанатиком. С одной стороны, ну, может Монтано загордился и в коридоре первым не поклонился, а с другой стороны де Кастро был рупором старой кастильской аристократии, грандов и потомков «коммунерос» (тех самых, чье восстание против засилья фламандцев у трона абсолютизма Карла V было жестоко подавлено сорок лет назад). Старая аристократия Испании маниакально ненавидела растущую бюрократическую централизацию Филиппа II. Король подминал под себя суды, налоги и право назначать епископов. Понятно, что напрямую наехать на Филиппа — самоубийство. А вот наехать на его личного капеллана, на его личного исповелника, на его личный медиа-проект, на «Королевскую Библию», спонсируемую из личной казны монарха — это идеальный, безопасный и очень болезненный косвенный удар по репутации короля. Де Кастро со-товарищи пытались доказать, что Филипп II спонсирует ересь и якшается с криптоиудеями.
Поворот Инквизиции и льежский офшор
Начался великий срач процесс. Леон де Кастро и его союзники поначалу потирали руки. Инквизиции ничего не оставалось, как начать процесс. В Саламанке под этот каток уже попал великий поэт и богослов Луис де Леон (коллега де Кастро по университету), которого за переводы библейских текстов Инквизиция спрятала упрятала в тюрьму на пять лет.
Романтические мифы XIX века обожают рисовать «сырые подвалы Инквизиции, где великие умы гнили в кандалах без куска хлеба». Но реальный шестнадцатый век руководствовался жестким юридическим и медицинским регламентом Короны. Подследственный такого сословного уровня, как Луис де Леон, сам оплачивал свой пансион из арестованных профессорских доходов. В тюрьме он получал полноценное двухразовое питание с мясом и вином, нормальную кровать со сменным бельем, свечи и регулярное отопление — слуги приносили в камеры закрытые жаровни с горячим древесным углем, спасавшие от ледяных кастильских зим. Профессору официально выдавали бумагу, чернила и перья под строгий учет алькальда (чтобы исключить тайную переписку с волей). Именно в этих комфортных условиях монастырского пансиона Луис де Леон написал половину своего великого богословского трактата «О именах Христа» и свои лучшие стихи! Страдал он исключительно психологически — от судебной волокиты.
Кстати, потрясающий факт… возвращается смиренный наш профессор в Саламанку… и…
Немного предыстории. До ареста в 1572 году Луис де Леон занимал именную кафедру Священного Писания (кафедра Библеистики / Толкования Библии). Во время его пятилетнего отсутствия университетские бюрократы, естественно, не могли держать место пустым и отдали её другому профессору. Когда в декабре 1576 года Инквизиция его полностью оправдала, Луис де Леон с триумфом вернулся в Саламанку. Что говорить, любили его там вообще-то и приветсовали чуть ли не аплодисментами по возвращении… Но «дура лекс сэд лекс». Чтобы восстановить справедливость с одной стороны и не отправлять лесом его преемника, совет университета учредил для де Леона специальную (экстраординарную) кафедру теологии. А чуть позже, в 1578 году, он пожизненно выиграл конкурс на должность завкафедрой престижнейшей университетскую кафедру Моральной философии, а в 1579 — взошел на главный теологический олимп Саламанки. Таки вернул себе кафедру Священного Писания (кафедру Библии), окончательно помножив на ноль всю саламанкскую клику своих недругов!
И вот он заходит в ту самую, набитую до отказа студентами и притихшими врагами-профессорами аудиторию (которая, кстати, сохранилась в Саламанке в первозданном виде до наших дней, со старыми дубовыми скамьями), поднимается на деревянную кафедру, сухо обводит взглядом притихший зал и начинает на прекрасной академчной латыни: «Dicebamus hesterna die...» («Как мы говорили вчера...» / «Как мы обсуждали на прошлой лекции...»). Словно пяти лет допросов, инквизиторов, Вальядолида и борьбы с де Кастро просто не существовало!
Но пять лет в тюрьме де Леон все-таки просидел…
А вот для его коллеги и товарища по заключению Гаспара де Грахаля все закончилось смертью в тюрьме, правда не по злобности следователей.
К сожалению, против биологии и медицины того времени даже лучшие условия тюремного содержания были бессильны. Гаспар де Грахаль и исходно не отличался крепким здоровьем, и в сентябре 1575 года скончался прямо в камере- то ли от почечной недостаточности, то ли еще от чего-то. Кстати, короля, да и Супрему это не порадовало. Более того, процесс над покойным не остановили, его довели до финал и в 1576 году Супрема вынесла Грахалю полный посмертный оправдательный приговор, официально очистив его имя и вернув все деньги наследникам, в том числе профессорское жалование за все время проведения следствия. Да, это был единственный способ спасти детей Грахаля от нищеты и клейма родственников еретика. Третий профессор, Канталапьедра тоже был оправдан, но на кафедру не вернулся.
Де Кастро думал, что с Монтано будет то же самое.
Ну, еще бы, доказательства-то -железные. Дело в том, что Бенито Монтано умудрился родился в в Фрехеналь де ла Сьерра или в Эстремадуре в семье крещённых евреев!
...окончание следует...