«Прощание на древней равнине» Бо Цзюйи: Мой опыт филологического комментария и переложения поэзии

В недавнем эссе я писал о том, почему китайские «люйши» — едва ли не самый жёсткий материал для русского перевода. Ну а как иначе? Сорок иероглифов, фиксированный тоновый рисунок и зеркальные параллелизмы, где каждое слово держит вес всей конструкции. При этом дословный подстрочник убивает стих, вольный же пересказ — убивает смысл.

В этом посте содержится моя попытка перевода люйши «Прощание на древней равнине» Бо Цзюйи. Если вам интересно, как выглядит попытка переводческого толкования китайской классики, то милости прошу!..

(P.S. Изначально я опубликовал этот текст как отдельное произведение, но модераторы попросили удалить. Для такого формата нужно разрешение автора (в случае классики — формальный статус переводчика). Поэтому выкладываю здесь, в своём блоге, где могу позволить себе быть чуть свободнее)

(P.P.S: это часть серии переводов: 

"Провожаю друга" Ли Бо;

"Весенний взгляд" Ду Фу;

"Осенний вечер в горах" Ван Вэй)

Бо Цзюйи (772–846)
Прощание на древней равнине • 賦得古原草送別

Написано в 787 г., когда шестнадцатилетний Бо Цзюйи впервые приезжает в столицу Чанъань. Там он показывает стихи знаменитому поэту и сановнику Гу Куану. Тот же, прочтя первые строки, говорит: «С таким талантом можешь жить в столице спокойно»* — и даёт юному дарованию путёвку в литературную жизнь. Заданная тема — «Трава на древней равнине» — развёрнута в сцену проводов друга и в философскую медитацию о неистребимости жизни.

Оригинал:

離離原上草，
一歲一枯榮。
野火燒不盡，
春風吹又生。
遠芳侵古道，
晴翠接荒城。
又送王孫去，
萋萋滿別情。

Транскрипция (пиньинь):

Lí lí yuán shàng cǎo,
Yī suì yī kū róng.
Yě huǒ shāo bù jìn,
Chūn fēng chuī yòu shēng.
Yuǎn fāng qīn gǔ dào,
Qíng cuì jiē huāng chéng.
Yòu sòng wáng sūn qù,
Qī qī mǎn bié qíng.

Развёрнутый филологический подстрочник

(с интертекстуальными примечаниями):

1–2 строки

離離 (lí lí) — удвоенный знак, передающий «густоту, пышность, разрастание во все стороны»; изобразительный повтор, живописующий волны трав (cǎo), убегающие к горизонту. Однако 離 как отдельный иероглиф означает «расставаться, разлучаться». В «Ши цзине» (I тыс. до н. э.), в знаменитом стихотворении «Просо пышно» («黍離», «Ван фэн»), этим же биномом описываются буйные злаки, выросшие на руинах былой столицы Западного Чжоу, и весь текст пронизан скорбью разлуки с утраченным миром. Так уже в первой строке мерцает тема расставания, усиленная фонетической игрой.
原 (yuán) — равнина, высокое ровное место; эпитет «Древняя» из заглавия незримо присутствует и здесь.
一歲 (yī suì) — один год (полный годичный цикл).
枯 (kū) — увядание, засыхание; 榮 (róng) — цветение, процветание. Парная оппозиция завершённых состояний, скреплённая повтором («одно»): одно увядание — одно цветение. Афористическая формула вечного возвращения, восходящая к даосскому восприятию природного цикла как пульсации «ухода-и-возвращения» (歸根). Классический образ для китайской натурфилософии, усвоенный и конфуцианской традицией. Бо Цзюйи в юности ещё не определился в своих симпатиях (*позднее, кстати, он станет буддистом-мирянином), так что это скорее общепоэтическая формула.

• Пышна-пышна на равнине трава.
• Год за годом — увядание и новое цветение.

3–4 строки

野火 (yě huǒ) — дикие огни, степной пожар.
燒不盡 (shāo bù jìn) — жжёт, но не может исчерпать до конца; выжечь дотла невозможно.
春風 (chūn fēng) — весенний ветер; 吹 (chuī) — дует.
又生 (yòu shēng) — снова рождается, вырастает.
Строки, превратившиеся в пословицу о неистребимости жизни. Столкновение стихий: огонь, символизирующий разрушение и ветер, символизирующий возрождение. «Не исчерпать до конца» — выражение предела, который никогда не достигается. Корни остаются в земле, и первое же дуновение весны возвращает зелень. В подтексте лежит даосская идея о мягком и слабом, которое одолевает твёрдое (вода точит камень, трава пробивает пепел; точная параллель с «Дао дэ цзин»).  Также в китайской поэзии есть устойчивый образ травы, чья сила — в невидимом корне (ср. популярную и сегодня пословицу 斬草不除根，春風吹又生 — «Срезал траву, но не удалил корень — весенний ветер дунет, и та снова вырастет»). Бо Цзюйи, возможно, здесь обыгрывает эту пословицу.

• Степной пожар не в силах выжечь её дотла —
• Весенний ветер дохнёт — и вновь она вырастает.

5–6 строки

遠芳 (yuǎn fāng) — далёкий аромат. Метонимия травы, заполонившей простор.
侵 (qīn) — вторгается, захватывает, посягает (агрессивный глагол); «заползает» точнее передает движение травы, чем буквальное «вторгается», но следует помнить, что 侵 несет коннотацию этакого военного захвата, аннексии.
古道 (gǔ dào) — древняя дорога, старый тракт.
晴翠 (qíng cuì) — «ясная лазурь/зелень»; под солнцем сверкающая изумрудная зелень травы.
接 (jiē) — соединяется, смыкается с.
荒城 (huāng chéng) — запустелый город, руины.
Пейзаж разворачивается вширь. Трава теперь не просто растёт на равнине — она наступает, завоёвывает пространство человеческой культуры: захватывает дороги и смыкается с развалинами. «Вторгается» (侵) и «смыкается» (接) — агрессивные глаголы, рисующие победу природного, дикого начала над следами цивилизации. Параллелизм усилен цветописью, где изумрудная зелень под ясным небом (晴翠) контрастирует с бурым, "мёртвым" тоном руин (荒城), создавая почти живописный эффект, характерный для танской пейзажной лирики. Противопоставление при этом не только зрительное, но и сенсорное, ведь строки сопрягают запах (遠芳, обоняние) и цвет (晴翠, зрение), ~ синэстезия, высоко ценимая танскими мастерами. Сама же ситуация «травы, затягивающей следы былого» — сквозной мотив китайской поэзии, от «Ши цзина» до Ду Фу, всегда сопряжённый с исторической элегией.

• Далёкое благоухание вторгается на древний путь,
• Сверкающая зелень под солнцем смыкается с руинами города.

7–8 строки

又 (yòu) — снова, опять; отсылает к 又生 из строки 4 — та же цикличность.
送 (sòng) — провожать.
王孫 (wáng sūn) — буквально «внук вана», «отпрыск знатного рода». В поэтической традиции — устойчивое обозначение друга, уезжающего в дальние края. Прямая аллюзия на сборник «Чуские строфы» («Чу цы»), стихотворение «Призывание скрывающегося от мира» («Чжао инь ши»): «王孫遊兮不歸，春草生兮萋萋» — «Отпрыск знатного рода странствует и не возвращается, а весенние травы растут так пышно». Бо Цзюйи почти дословно цитирует эту строку в финале: травы пышно разрастаются (萋萋), а друг уходит, и вся эта зелень переполнена горечью прощания.
萋萋 (qī qī) — пышный, густой (о траве). Омонимически перекликается с 淒淒 (qī qī) — «холодный, тоскливый», что создаёт мерцание смыслов: трава пышна, но от этой пышности веет печалью. Тот же бином употреблён и в «Ши цзине» («Цзянь цзя»: «蒹葭萋萋» — «тростники пышны»), в стихотворении об ускользающей возлюбленной, которую невозможно достичь, — это добавляет финалу обертон тоски по недостижимому.
滿 (mǎn) — наполняет, переполняет.
別情 (bié qíng) — чувство разлуки.
Финальное двустишие замыкает композиционное кольцо: первая строка стихотворения — «пышно-пышно трава», последняя — «пышная трава переполнена горечью прощанья». Эмоция, мерцавшая в глубине пейзажа, выплеснута прямо, и трава становится не фоном, а носителем аффекта. Аллюзия на «Чуские строфы» придаёт прощанию ритуальную глубину, а повтор 又 связывает проводы с бесконечным циклом возрождения жизни. Сколько бы раз ни уходил друг, столько же раз будет бросаться в глаза эта щемящая зелень.

О названии

賦得古原草送別 (Fù dé gǔ yuán cǎo sòng bié) ~ «На тему „Трава на древней равнине“: Проводы»**

賦得 (fù dé) — экзаменационная формула «на заданную тему» (букв. «изложить [тему]»), прямое указание на жанр упражнения или поэтического ответа на вызов. Иероглиф 賦 отсылает и к жанру «фу» — поэмы-описания, требующей исчерпывающего развёртывания образа. Установка на полноту описания роднит стихотворение с фу-эстетикой, характеризующейся обилием повторов и нагнетанием.
古原 (gǔ yuán) — древняя равнина.
草 (cǎo) — трава.
送別 (sòng bié) — провожать, жанр «прощальных стихов».
Тема изначально достаточно «натюрмортна» (трава на равнине), но юный Бо Цзюйи разворачивает её в прощальную сцену, демонстрируя зрелое творческое мастерство: заданный образ не просто описан, а сделан носителем лирического чувства. Название, таким образом, двухчастно: Первая часть — формальное задание, Вторая — собственно поэтический жест. И то, как «трава» из объекта описания становится метафорой неистребимой привязанности, неукротимости жизни и печали расставания, — и есть главное художественное чудо этого текста.

Художественный эквиритмический перевод:

Пышна-пышна — на древней равнине трава.
Год за годом — сохнет и вновь расцветает.
Пламя степное не выжжет её до конца,
Только ветер весенний дохнёт — та вновь вырастает.
Дальний дурман заползает на старый большак,
Ясная зелень смыкается с мглой городской.
Вновь провожаю, друг, тебя в долгий путь —
Буйная заросль полна прощальной тоской.

Развёрнутый поэтический комментарий к переводу:

Перевод выдержан в стратегии эквиритмии. Сохранена восьмистрочная структура пятисловного люйши: каждая строка русского текста несёт пять интонационно-смысловых акцентов, соответствующих пяти иероглифам оригинала, а цезура после второго ударного слова (маркирована тире) воспроизводит дыхание танского стиха.
Повторы «пышна-пышна» и «год за годом» передают иконический бином 離離 и парный повтор 一…一…, без которых начало стихотворения лишилось бы своей заклинательной мощи. «Древняя равнина» введена уже в первой строке, чтобы сразу задать хронотоп, — без этого «древний путь» и «руины» в последующих строках потеряли бы опору.
Рифма оригинала — сквозная на -эн/-ин (榮 róng — 生 shēng — 城 chéng — 情 qíng) — преобразована в ассонансно-консонансную систему: нечётные строки не рифмуются; строки 2 и 4 связаны точной женской рифмой (расцветает — вырастает); строки 6 и 8 — глубокой женской ассонансной рифмой (городской — тоской), создающей интонационный перепад перед финальной точкой.
Грамматическая конструкция 遠芳侵古道 (далёкий аромат вторгается на древний путь) передана строкой «Дальний дурман заползает на старый большак»: «заползает» передаёт агрессивное 侵, а «дурман» схватывает одновременно запах и одуряющую силу зелени. 晴翠接荒城 — «Ясная зелень смыкается с мглой городской»: замена конкретных «руин» на «мглу» — шаг, при котором действительно несколько утрачивается археологическая конкретность: 荒城 — это именно заброшенный город, материальные останки, и для Бо Цзюйи равнина предстаёт палимпсестом, где трава покрывает не просто землю, а следы исчезнувшей цивилизации. В русской поэтической традиции «мгла» чаще связана с атмосферой (туман, сумрак), нежели с каменными развалинами. Однако решение работает не на размывание предметности, а на её финальную стадию — когда останки города уже почти неразличимы в изумрудном мареве травы, превращаясь в сгусток небытия. В классической поэзии руины часто явлены именно как зыбкое марево (ср. у Ду Фу: «На старом поле городские стены — лишь дымка»), и здесь «мгла» не отменяет образ руин, а метонимически вбирает его в себя: материальные развалины исчезают, становясь призраком, что только усиливает тему поглощения культуры природой. Буквальное «смыкается с руинами города» было бы прозаичнее и лишило бы строку этой мерцающей двойственности; выбранный вариант — сознательная вольность, оправданная общим элегическим строем перевода.
В финальной строке «буйная заросль» избегает прямого повтора «пышна-пышна», но сохраняет семантику бурного роста (萋萋). Определение «буйный» в русском языке двуприродно: оно несёт и значение неудержимой, даже агрессивной жизненной силы (что конгениально циклическому возрождению травы), и устойчивый фольклорный оттенок скорби — достаточно вспомнить «буйную головушку» плачей и песен, где «буйный» означает «горестный, тоскующий». Таким образом, «буйная заросль» передаёт именно то мерцание пышности и печали (萋萋 / 淒淒), которое заложено в оригинале, и помещает образ в ряд привычных русскому слуху формул, связанных с запустением и горькой памятью. Концовка получает разрешение в элегической ноте, что соответствует поэтике Бо Цзюйи, всегда стремившегося к ясности и прямоте чувства.

Вольная вариация на тему «Трава на древней равнине»

(самостоятельное стихотворение, наследующее образную систему, но не претендующее на филологический буквализм):

Трава, трава — и в пояс, и в грудь,
Степной простор, уходящий за горизонт.
Огонь опалит, но корни не тронет,
И ветер весенний — уйдёт и явится вновь.
Заброшенный тракт в дурманящей тиши,
В провалах стен — изумрудный покой.
Кого ж сегодня провожать спешишь?
Земля полна прощальною тоской.

Примечание к вариации: здесь усилен образ травы как стихии, смыкающей землю и время. Вместо конкретного «друга» — риторический вопрос «кого же сегодня», открывающий пространство для любого, кто прощается. Вариация превращается из прощального напутствия в медитацию о вечном возвращении и одиночестве.

* Традиция приписывает Гу Куану слова: «有句如此，居亦何難» — буквально «Имея такие строки, жить [в столице] также совсем не трудно» (игра слов с именем Бо Цзюйи, 居易, «Жить Легко»). В общем, вместо «можешь жить спокойно с таким-то талантом» тут каламбурная похвала, оценившая и стихи, и имя юноши. Интересная, на мой взгляд, деталь.

** Образ травы в танской поэзии.  «Трава» — один из ключевых образов танской лирики, всегда так или иначе связанный с темой разлуки (путник уходит, оставляя за собой полосу примятой зелени — физический след, в котором отсутствие впервые обретает видимую форму. А когда трава вновь поднимется, она уже не та: каждая травинка выпрямляется, неся в себе память о прикосновении, и оттого «полна прощальной тоски». Пространство равнины, заполненное пышной зеленью, таким образом, оказывается своего рода чувствительной пластиной, навсегда сохраняющей отпечаток всякого, кто здесь прошёл…). Бо Цзюйи доводит этот образ до предела, делая траву не просто знаком разлуки, а её «субстанцией».