Итак, она звалась Джейн Остин…

Без нудного описания биографии, можно было бы конечно обойтись, но в нашем случае контекст ее жизни не менее важен, чем все остальное. Кому скучно, переходите сразу к финальной части.

О ее жизни известно крайне мало, но совершенно точно можно сказать, что один из главных писателей своей эпохи был вынужден жить как агент под прикрытием, не раскрывая рода своей деятельности. 

Биография

Она родилась в 1775 году в семье, где у женщины было только два варианта - выйти замуж или остаться приживалкой при родственниках. Для класса джентри любая работа считалась социальной смертью. Написать роман и поставить свое имя на обложке было равносильно тому, что она пошла торговать на рынок. Ее перестали бы принимать люди их круга, и для семьи это стало бы позором.

При жизни ни один роман не вышел с ее именем на обложке. Первый был подписан By a Lady. Остальные – от автора Гордости и предубеждения. Только после ее смерти брат Генри раскрыл имя автора. Но при этом родственники сильно постарались, чтобы ничего, что мешало бы образу леди, которая развлекала себя писательством между рукоделием и чаепитием, не попало в поле зрения общества. Они подчистили все возможное, сестра сожгла большую часть ее писем, нет ни одного ее прижизненного портрета, кроме любительского наброска, который затем профессиональный художник улучшил так, что те, кто помнил ее живой, говорили, что вроде похоже, но не она. Именно этот портрет теперь и красуется на десятифунтовой банкноте.

За всю жизнь она заработала на своих книгах 600 фунтов, чем очень гордилась. Издатели зарабатывали на ней десятки тысяч, а она радовалась своим крохам, потому что это была хоть какая-то автономия.

У нее не было юридического права подписывать документы. Их подписывал брат, который стал для нее чем-то вроде прокси-сервера в мужском мире.

Ее рабочим местом был крошечный столик со специальным отсеком, куда можно было быстро спрятать рукопись при приближении гостей и превратиться в милую тетушку, которая рукодельничает.

У Джейн было шесть братьев и сестра, самый близкий ей человек. Они обе так и не вышли замуж и жили с матерью. 

Брата Эдварда отдали на воспитание богатым бездетным родственникам, как было принято в те времена. В итоге он унаследовал огромные поместья и сменил фамилию. И именно это спасло женщин семьи Остин от полной нищеты.

Когда отец решил уйти на покой и не мог больше занимать дом, он перевез семью в Бат, это стало для Джейн ударом. Ей уже хорошо за двадцать, критический возраст для девушки, Бат – это место, куда привозили невест, и вся жизнь строилась вокруг этого процесса. Там Джейн почти ничего не писала, а когда отец умер, их ситуация стала вообще катастрофой. Доход составлял 450 фунтов, в то время, когда минимальный доход джентри должен был начинаться от 1000. Это была фактическая нищета, они жили то у одних родственников, то у других, то в арендованных домах. И эта тема бездомности проходит лейтмотивом через все ее творчество. Она не понаслышке знала, как это – потерять свой дом.

Когда богатый брат Эдвард предложил им поселиться в коттедже на территории своего поместья, это стало спасением для семьи и для Джейн. Она наконец-то вернулась к своим черновикам и смогла переписать Первые впечатления в Гордость и предубеждение, сменив формат с нудных писем на живой, динамичный текст.

Остин – эталонный пример, как отсутствие системного образования при наличии правильной среды способно создать гения. Она нигде не училась в привычном нам понимании, но жила в доме, где поощрялись различные творческие активности. В ее распоряжении была библиотека и ежедневная практика письма. Женщина дворянского сословия должна была владеть навыками письма, это была ее обязанность, вести переписку с родственниками и знакомыми, сообщать им о новостях и красочно описывать события. 

Проба пера

Формальное образование Джейн ограничилось короткими и крайне неудачными поездками в пансионы, где она чуть не умерла от тифа и ничему толком не научилась. Ее отец, преподобный Джордж Остин, помимо церковной службы, готовил мальчиков к поступлению в Оксфорд. Джейн росла в атмосфере уроков, дискуссий и латыни, что звучала за стеной. 

Она училась писать письма в разных стилях, в их семье поощряли юмор и сатиру. Они зачитывали их вслух. По вечерам в доме практиковали семейное чтение, где обсуждали книги. Дома ставили спектакли, и она хорошо разбиралась в законах драматургии с ранних лет.

У них жила беглая кузина Элиза, которая была замужем за французским аристократом, казненным во времена Революции. Она спасалась в Англии. Вероятно, она познакомила Джейн с современной французской прозой.

Конечно, основной круг ее чтения составляли Ричардсон, Филдинг, Берни, Редклифф. То есть все, что было в ту эпоху.

Писать она начала в 11. Ее ранние работы, которые мы знаем как Ювенилии -  это не проба пера, и не робкие ученические подражания, а дерзкие, ядовитые и очень смешные пародии. Она начала с того, что принялась высмеивать сентиментальные романы, доводила до абсурда форму эпистолярного романа, просто издевалась над пафосом Ричардсона.  

В 15 лет она написала пародию на учебники того времени, в которой заявила, что является предвзятым, пристрастным и невежественным историком. Там она рубила правду-матку о королях, исходя из личных симпатий, и оправдывала Марию Стюарт.

Она писала рассказы, где герои вели себя совершенно неадекватно, нарушая все возможные положения о героях. 

Джейн не была связана академическими правилами и могла позволить себе быть свободной, все делалось как развлечение.

Свои первые произведения она начинала как эпистолярные романы, но эта форма ее совершенно не устраивала. И она принялась ее взламывать. Ей не нравилось, что в письме нельзя показать никакой реакции здесь и сейчас. Тогда она стала добавлять в текст живые диалоги, но и этого ей было мало, и она придумала прием, когда одновременно можно было показать мир глазами героя и при этом не потерять голос автора.

Пока авторы того времена описывали душевный трепет, девчонка Джейн заставляла своих героев действовать. События у нее неслись на огромной скорости, пока герои тогдашних романов рефлексировали, ее персонажи успевали натворить разных дел.

К пятнадцати годам она освоила свой главный навык – говорить о серьезном иронично и легко. И поняла, что ирония работает лучше, чем пародия или прямая сатира.

Она начала с того, что прошлась по всей книжной индустрии своего времени. И этот опыт диких текстов, полных черного юмора и сарказма, в итоге переплавился в тонкую иронию леди, которая ясно смотрит на общество, замечает малейшие детали и вплетает их в ткань повествования настолько тонко и аккуратно, что читатель порой принимает все за чистую монету. 

Вот мы и добрались до главного, не прошло и нескольких страниц 

Что было до нее

эпистолярные романы Ричардсона и Руссо, тома, где читатель тонул в субъективном нытье героя, сплошная рефлексия, никакого действия

пикареска Филдинга и Смолетта, что-то вроде сборника анекдотов и историй, которые происходят в дороге, никакого сквозного сюжета

готика и сентиментализм, где эмоции описывались через внешние эффекты, как в немом кино, гром – значит герою грозит опасность, молния – он влюбился)

что сделала Остин?

Первым делом она буквально впустила в текст живую ироничную человеческую речь, недаром говорят, что она проветрила язык. То же самое сделал у нас Пушкин.

В романах героиня должна была лить потоки слез, чувствовать, как ее сердце разлетается на осколки, немедленно падать в обморок и вообще быть крайне экзальтированной. Из-за этого романы считались второсортным чтивом вроде фильмов категории В. 

Остин просто издевалась над этими клише, поначалу жестко, а затем в своей изящной  легкой манере. Она вообще умудрялась говорить о многом, просто вплетая свое мнение в контекст так, что читатель даже не понимал, что это мнение. 

Еще авторы любили прервать повествование и зарядить лекцию о морали страниц на пять-десять. Остин убрала эти отвлеченности из книги. Она доверяла читателю, который сам способен сделать выводы исключительно из поступков и диалогов героев.

Она стала писать глаголами, то есть показывать действие, а не разводить массу эпитетов вроде божественный, роковой, ужасающий.

Где другие авторы задыхались от пафоса, Остин добавляла яд. Знаменитая первая фраза из Гордости и предубеждения – это тонкий и почти неуловимый сарказм. Она сразу сбивала читателя с высокого.

Она писала так, как люди говорили в гостиных. Ее диалоги не театральны, они понятны и узнаваемы. И полны подтекста, пауз и  двусмысленности. Беседа о погоде могла означать что-то совсем другое.
Она отказалась от готических эффектов. Никаких ужасных тайн или привидений. Все драматическое происходило за ужином или во время прогулки.
Раньше автор писал из позиции учителя, он поучал неразумного читателя, объяснял ему как надо. Остин начала писать из позиции собеседника, она просто говорила о проблемах людей своего круга в понятных им словах и выражениях. И они считывали этот код, потому что там были зашиты вещи, которые составляли их жизнь.

Она сделала роман современным, просто разрешив ему быть естественным. В нем теперь не было церковных проповедей, экзальтированных героинь и страдающих героев. Это была не пафосная глыба, а легкое ироничное повествование об узнаваемых людях и понятных проблемах.

Второе преобразование

Она сократила роман в несколько раз, ввела структуру, сквозную линию и единство действия. Каждое событие работало на общий замысел, поступки героев вытекали из характеров и внутренней логики, а не из внешних обстоятельств. Они вели себя как узнаваемые люди, а не как героические герои или злодейские злодеи. Именно она довела до совершенства то, что мы сейчас называем арка персонажа. У нее не всегда менялись главные герои, например, в Гордости и предубеждении основную трансформацию проходит герой. 

Любовь которая экономика

В романах Остин практически нет любовных терзаний, к которым привыкли читатели. Завязки ее книг держатся не на внезапной страсти или мучительном влечении, а на чистой экономике.  Для женщин ее эпохи замужество было единственным способом устроить жизнь. И это было настоящее деловое предприятие по выживанию в мире мужчин. Ее книги не лавстори в чистом виде, а способы спасения женщины из финансовой и юридической пропасти. Женщина не могла наследовать дом, владеть счетом в банке и работать, она вначале была собственностью отца, а затем переходила в собственность мужа. И замужество было единственной ее страховкой от нищеты или бездомности.

Ее романами правит не страсть, а катастрофа – финансовая, социальная, юридическая. Или угроза, что она вот-вот случится. В Чувствах и чувствительности героинь изгоняют из дома, в Гордости и предубеждении сестры Беннет тоже могут остаться ни с чем.

Сюжеты строятся не столько на симпатиях и антипатиях, сколько на активах героев и героинь. Это подробно прописано, у кого какой доход, приданое, связи. Любовь в ее книгах – редкая удача, которая сопутствует тем, кто умеет грамотно выстроить свою поведения.

Ошибка в выборе партнера могла означать не разбитое сердце, а катастрофу всей жизни, либо зависимость от недостойного мужа, либо нищету. 

Остин детально описывает варианты потери статуса, и что он может нести для женщины. Как можно в одночасье из леди превратиться в гувернантку, и это было пределом падения для дворянки. Ниже уже шло выпадание из класса. 

Ее героини ищут часто не страсть, а кров. Недаром сцена зарождения чувства Лиззи к мистеру Дарси начинается с осмотра поместья Пемберли. 

Это никакие не любовные истории в современном понимании, а точное отражение реалий времени, где место женщины определялось исключительно мужчиной. Она очень реалистично показывала ситуацию на рынке невест, ту самую, что мать Мэри Шелли называла узаконенной проституцией как единственной формой существования женщины в то время.

Ее героиням приходится выживать в недружественной среде. Они ищут не любви, они просто стараются не допустить катастрофы своей жизни. Так что это ни разу не про отношеньки.

И самое главное ее изобретение

Которым пользуются все авторы до сих пор, не отдавая себе отчета, откуда они это взяли. Она нашла способ передавать мысли героя, не утяжеляя текст кавычками и не перепрыгивая в первое лицо.

У нас эта штука называется несобственно-прямая речь.

Это такой прием, когда голос рассказчика плавно перетекает в мысли героя. Она мастерски играла с этой дистанцией, и простодушный читатель думал, что автор ему просто рассказывает о чем-то, а на деле ему показывали что-то из головы то одного, то другого персонажа. Если перечитать ее тексты, можно увидеть, что, например, сцена осмотра поместья Дарси начинается с описания, а затем мы смотрим на дом глазами Лиззи, а затем снова возвращаемся к стороннему взгляду. 

Вообще в ее текстах большое количество слов, связанных со зрением, она словно меняла углы обзора, точки осмотра, приближалась, поднималась, отстранялась. Как занимали людей ее времени все эти изобретения, когда на мир можно было посмотреть, например, с высоты воздушного шара, камеры обскура, увидеть панораму. Она использовала это изменение дистанции и точек зрения, чтобы в итоге дать объемную картину какой-то сцены. И все ее тексты устроены очень хитро. Но при первом прочтении этого практически незаметно. Она мастерски играет со всем этим. То есть практически бесшовно перескакивает из общей картины в голову персонажа.

Мы привыкли к этому приему как к данности, и многие уверены, что это просто какой-то общий закон. Но это изобретение Джейн Остин.

Ее ценили многие писатели и называли писателем для писателей. Ее тексты надо изучать каждому, кто собирается что-то сочинять. Это действительно хитро устроенная многослойная проза, которая на первый взгляд кажется простой.

Набоков, который ненавидел дамское чтиво, включил Мэнсфилд-парк в свой знаменитый курс лекций по зарубежной литературе. Он называл ее прозу математически точной и разбирал ее для студентов как часовой механизм. Он обращал внимание на ее сходство с Пушкиным и делал сравнительный анализ двух сцен, которые выглядят как близнецы – посещение Элизабет поместья Дарси и приход Татьяны в дом Онегина. Они действительно выглядят так, словно их писали родственники. 

Среди ее поклонников Вальтер Скотт, Редьярд Киплинг, Сомерсет Моэм, Вирджиния Вульф, Анна Ахматова.

Про известных критиков и теоретиков даже не будем вспоминать, практически все отметились.

Она прожила всего 41 год и написала 6 романов. И этого хватило, чтобы не только войти в историю литературы, но и изменить ее облик.