Доктор Громов

I. ДИВНЫЙ СТАРЫЙ МИР.

И сказал безумец в сердце своем: «Я отрину миг, ибо он мал, и создам вечность в сто первой доле секунды внутри разума своего». И разделил он свет на кадры, и увидел, что тень его обрела имя, и имя ей было Господин. И воздвиг он престол свой в зазоре между «было» и «стало». И нарёк плоть свою Фантомом. Дабы провозгласить себя безумцем. Так началось Великое Искажение, великая ложь Рассинхрона, где стёрся человек, уступив место безупречному Фантому. Я стал им, а он мной.

Дата: 06.08.2026 г.

Подпись: Громов А.А.

Чернила с маслянистым блеском легли на страницу. Шариковая ручка оставляет на среднем пальце глубокую вмятину.

— Зачем я это написал в дневник? Откуда взялся этот пафосный бред в моей голове?

Пальцы ещё подергивались, совершая в воздухе плавные микродвижения. Очень занимательный случай — настоящая имитация и пустая механика. Всё в одном человеке.

Доктор закрывает дневник. Он бросает взгляд на медицинскую карту, лежащую на краю стола пациента № 281.

Встал. Под ногами скрипнули старые паркетные доски. Он взял в руки папку, почувствовав пальцами шершавый, холодный картон, и медленно пошел к окну кабинета. За стеклом, над плоскими крышами домов, поднимается Луна. Тяжелая. Желтая. Но неустанно будоражащая его сознание.

Глядя на этот отражённый свет, он поймал себя на мысли, что воздух начинает пахнуть теплым, только что испеченным хлебом. Его эмпатия была чистой и осязаемой. Снова как тогда, до того, как этот мир вокруг рухнул. Его жизнь была другой — нормальной. Он помнил, как, заходя в вагон метро, кожей чувствовал чужую искреннюю радость — она светилась вокруг плеч случайных пассажиров мягким золотым светом. А печаль прохожего отражалась вяжущим вкусом с горчинкой на самом кончике языка.

Там была она. Тихая, глубокая нежность Мары... скользила по шее шелком, обещая абсолютное тепло. В том, прошлом, не было брака, всё было равновесно сбалансировано — все эмоции отзывались, создавая невообразимые миксы в органах чувств. До тех пор, пока не случилась трагедия. До тех пор, пока она не исчезла. Она пропала, не сказав ни слова, на попрощание.

II. СИНЕСТЕТИЧЕСКИЙ ПРИСТУП.

Внезапно в груди стало невыносимо тесно. Сознание уловило мысли пациента из папки. Эти мысли того другого с неимоверной силой стали раздражать все чувства. Разум воспламенился мгновенно. Страшное, болезненное срастание, словно чума, овладело мыслями и физическим телом, изменив всё.

Рот заволок вкус старой льняной ткани. Дышать стало тяжело от удушающей смеси аммиака, хлора и медицинских препаратов. Звуки вокруг сменил какой-то гул, словно доносившийся из динамика старого, хрипящего радиоприемника. Но главное — свет, туманный свет, заволакивающий всё, бил в глаза. В мозг неожиданно прорвался чужой бред и добрался до каждой клетки организма. Кожа запылала огнем.

Душно. Он бросился к двери кабинета, ведущей в коридор. Выбраться. Бежать. На улицу. Глотнуть прохлады ночного воздуха. Но чувства того другого в сознании окончательно победили. Ноги двигаются механически. Фантом здесь, внутри, он осязаем. Вместо того чтобы выйти на волю, доктор поворачивает налево. Палата №7.

III. ШУМ СОЗНАНИЯ.

Шаг за порог. Доктор ложится на кушетку и забывается в бешеном сюрреализме чужих эмоций. Все чувства зашкаливают в этом потоке эмпатии и синестезии. Это всё — разрывающий сознание бредовый сон.

Время вязкой смолой заполняет разум. В груди все сильней становится бит сердца, словно оно решило сломать ребра и вырваться из груди. Рывок. Сухой хруст. Плечо вышло из сустава. Руки неподвижны. Пальцы чувствуют колики. Мысли — как пластилин.

— Вернуть контроль... — то ли хрип, то ли шепот вырывается откуда-то из глубины.

Усилие мысли. Сознание пытается отфильтровать этот безумный поток синестезии и успокоить чувства. Но вдруг, по щелчку, поток прекратился. Тишина. Пространство схлопнулось. Темнота. Легкость. Пустота. Сон.

IV. ЗАЗЕРКАЛЬЕ.

Утро не принесло свет. Мгла сменилась маревом, исходящим от всего, чего касались лучи белого солнца. В глаза ударил луч света.

— Где я? — прозвучал ровный голос.

Он встал с кушетки, коснувшись босыми ногами холодного линолеума.

— Это не мое тело.

Плотная, грубая ткань сковывает его. Узлы рукавов смирительной рубашки туго затянуты с профессиональной жестокостью.

— Я в палате? Что это? Я — пациент? — он перевел взгляд на окно, которое было перетянуто железной решеткой.

Все образы в его голове были четкими, все до мельчайшей детали. Пальцы всё еще отчетливо ощущали текстуру дубового стола и след оставненой ручкой.

— Кому принадлежит это тело? — шепотом, полным ужаса, произнес он.

А в оконном стекле палаты, на фоне блеклых оттенков больничного двора, проступил силуэт.

«Отражение... полная копия. Да, именно. Моя копия», — промелькнула мысль внутри.

Челове за стеклом выглядит пугающе безупречно: светло-сиреневая рубашка с отглаженным воротничком, узел красного галстука затянут точно без изъяна, на плечи небрежно накинут идеально чистый белый халат.

Кивок в его сторону головой, в знак приветствия отозвался волной приятного тепла, пробежавшего по всему телу.

— Я чувствую его.

И в ту же секунду словно какой-то манипулятор выкрутил все чувства на максимум, до предела, до кровотечения из ушей. Он ощутил ледяное спокойствие доктора, отозвавшееся вибрацией в костях. И его накрыла удушливая, черная волна ревности. Дикая, животная ревность ко всему миру: к аллее, по которой он шел, к санитарам, с которыми здоровался, к Маре, которой больше нет. Это всё отзывалось безумной болью в каждой клетке его организма. Каждая добродушная улыбка, каждый приветственный кивок взрывали сознание внутри черепа импульсом чувств.

— Он украл меня! — раздался истошный крик из седьмой палаты.