Харон XXI века

В подвальном крыле судебного морга стоял удушливый запах формалина и хлорки. Тишина, звенящая тишина, давила со всех сторон. Это и был тот покой, вечный, на оставляющий места ничему что его может разрушить. Они заполнили все пространство подвального помещения.

Врач закрыл журнал регистрации, сорвал с рук латексные перчатки и швырнул их в желтый бак для медицинских отходов. Поправил воротник рубашки. Последнее за эту смену тело уже лежало в тринадцатой ячейке холодильника. Металлическая дверь закрылась с тяжелым, глухим стуком, отрезав покойника от внешнего мира. Он снял с вешалки темное шерстяное пальто и накинул его на плечи и направился к парковке. В его глазах — глубоких, запылившихся от чужих смертей — на долю секунды отразился свет, и в них отчетливо отразилось печаль и молчания, которое требовалось для работы в этом месте. Он подошел к подержанному матовому черному седану. Сел и завел двигатель. Дверь авто захлопнулась. И тут раздался стук в окно с пассажирской стороны.

Врач не вздрогнул, медленно опустил стекло. Парень снаружи дергано оглядывался, крутил в руках выключенный телефон. От него странно пахло — смесью дорогого парфюма, сырой земли и бензина. Волосы на голове были взъерошены, потертая куртка и потертые джинсы. Парень начал говорить.

— Ну и ливень. Слушай, друг, я помню, как из клуба выходил, а дальше — выключило очухался тут. Довези до центра. Голова трещит, и сеть, сука, вообще не ловит.

— Садись довезу.

Парень без лишних разговоров скользнул на пассажирское сиденье. Дверь машины захлопнулась. Седан медленно поехал по дороге.

Машина мягко резала мокрый ночной проспект. Огни вывесок смазывались в грязные цветные полосы. Парень завороженно смотрел в окно. Шоссе под струями воду напоминало русло темной реки.

— У тебя кондиционер включен? — парень поежился, пытаясь застегнуть куртку. На его груди, прямо под замком, ткань была странно протерта, будто об асфальт, но в темноте салона разглядеть детали было трудно. — Холод собачий. Чего молчишь-то?

— Берегу силы, — ответил врач. — Скоро приедем.

Минут через двадцать седан нырнул в глухой тупик. Машина затормозила у старой кирпичной стены. Над козырьком тускло мигала вывеска неприметного заведения.

— Приехали, — врач заглушил мотор. — Выходи. Пошли зайдем.

Они вошли в дверь. Внутри пахло хорошим табаком и крепким алкоголем. У парня по спине побежали мурашки. За дубовыми столами в полумраке сидели люди. Они не разговаривали, не смотрели в телефоны — просто залипали в свои бокалы. Их лица казались сероватыми, а движения — неестественно заторможенными, словно у манекенов. Это были те, кто приехал сюда раньше. Кто уже всё понял, но никак не мог решиться выйти из это странного заведения.

Антон сел у края стойки и кивнул бармену. Тот молча пододвинул им два тяжелых граненых стакана с прозрачной, ледяной, как родниковая вода, жидкостью.

— Слушай, специфическое место, — парень попытался улыбнуться, но губы его почти не слушались. Он потянулся к стакану, и врач заметил, что пальцы парня покрыты мелкими, глубокими ссадинами, в которых запеклась черная грязь. — У меня сеть так и не появилась. А мне девчонке набрать надо, она, небось, с ума сходит, ищет меня по больницам... У меня ведь байк сломался прямо у клуба, а я должен был ее забрать. А потом бах провал в памяти. И вот я у твоей машины стою.

Врач повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. Спокойно, без жалости.

— Здесь ловит. Видишь вон тот черный аппарат в углу, со стальной трубкой? Он тут один. Правила простые: ты можешь сделать один-единственный звонок туда, назад. Сказать то, что не успел. Попрощаться. Снять камень с души. Но за этот телефон и за дорогу есть цена.

Парень усмехнулся, полез в задний карман куртки и вытащил кожаный портмоне. Когда он раскрыл его, на стойку высыпались мелкие осколки лобового стекла и кусочек пластиковой облицовки мотоциклетного шлема. Парень уставился на них, нахмурившись, будто не понимая, откуда это взялось.

— Да без проблем. Сколько? Доллары, наличка?

— Твоя память, — ответил Антон. — Монеты больше не беру. Настоящая плата сейчас — это всё, что ты помнишь о себе. Твои победы, твои косяки, лицо матери, музыка, под которую ты танцевал в клубе. Всё дочиста. Ты выпьешь этот стакан, сделаешь звонок, и когда выйдешь в ту дверь за телефонной будкой — ты забудешь, кем был. В эту самую секунду где-то в роддоме закричит ребенок. Твоя чистая искра начнет новую жизнь. А твоя память останется здесь. В моей коллекции.

Парень замер. Бумажник выскользнул из его онемевших пальцев и шмякнулся на стойку. В этот момент свет над баром мигнул, и парень на секунду увидел свое отражение в зеркале за спиной бармена. Лицо было бледным, как простыня, левый зрачок расширен во всю глазницу, а из-под воротника косухи, прямо на шее была густая, темная, уже не бегущая, а запекшаяся струйка крови.

До него, наконец, начало доходить.

— Подожди... Я... Я разбился? Там, на перекрестке у клуба? Меня же подрезали... — его голос перешел на сиплый, свистящий шепот. — Нет, нет, слышишь, это бред! Я не хочу! Должен быть другой способ! Я читал в сети, есть ритуалы всякие, сделки... Можно же вернуть душу обратно в тело, если медики на подстанции вколют адреналин?! Я готов на всё, я душу отдам кому угодно, лишь бы проснуться на кушетке!

Врач резко перехватил его за запястье. Хватка судебно-медицинского эксперта оказалась мертвой, ледяной и железной. Пульса под пальцами Антона не было.

— Даже не думай об этом, — жестко отрезал он. — В мире живых полно швали, которая ловит таких, как ты. Они обещают вернуть погибших, играют на чужом горе, предлагают фальшивые контракты. Но запомни: тот, кто ведется на их уловки и пытается обмануть смерть, никогда не возвращается человеком. Они превращаются в жутких чудовищ, демонов, запертых в клетку из собственного греха и чужих слез. Твоя суть будет гнить заживо, пока тебя используют как слепое оружие во тьме. Твое тело уже остыло на моем столе, и я закрыл его под замок в тринадцатой ячейке. Я предлагаю тебе покой и очищение. А они заберут тебя в вечное рабство. Выбирай.

Парень тяжело, со свистом задышал через сломанные ребра, которых больше не чувствовал. Он оглянулся на притихших, серых посетителей бара — тех, кто застрял здесь, судорожно цепляясь за остатки своих земных лиц. Потом перевел взгляд на старую трубку автомата.

— Она... она плачет сейчас там? — тихо спросил он.

Врач молча кивнул.

Парень сглотнул, решительно взял стакан и залпом выпил ледяную жидкость. Она обожгла горло полным, абсолютным беспамятством, смывая контуры аварии и рев летящего наперерез грузовика. Он поднялся, покачиваясь, подошел к автомату, снял тяжелую трубку и набрал номер.

Врач отвернулся. Он никогда не слушал чужие разговоры. Он просто смотрел на отражение в зеркале — с каждым словом парня его силуэт становился всё более прозрачным, размываясь и стираясь из памяти этого мира.

Через пару минут парень повесил трубку. Его лицо стало совершенно разглаженным, чистым и пустым, как белый бумажный лист. Из него ушел весь страх. Он больше не знал своего имени, не помнил вкуса крови на губах. Перед ним сама собой приоткрылась массивная деревянная дверь, за которой брезжил мягкий предрассветный свет. Душа толкнула ее и вышла наружу. Дверь с глухим стуком захлопнулась. Где-то в мире живых раздался первый крик новорожденного.

Врач вздохнул, поднялся со стула и оставил на стойке пустой стакан. Память еще одного человека теперь была надежно заперта в его разуме.

Он вышел на улицу. На часах было начало шестого утра. Город просыпался, умытый ночным дождем. Он сел за руль, повернул ключ. В магнитолы тихо раздался тяжелый аккорд старой рок-песни.

— Ему она нравилась.

Седан плавно тронулся с места и поехал обратно. Начиналась дневная смена.