Двойняшки

Теория двусмысленности

Для любителей разного рода линейностей, в первую очередь – в суждениях о том и о сём, то есть о судьбах мира и обо всём без порядку, как могут и любят делать только, пожалуй, «русские мальчики», для зачина напомню слова одного из Иванов (старающегося забыть своё родство):

«Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть? Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли бог, есть ли бессмертие? А которые в бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?» (Достоевский, «Братья Карамазовы»).

Нихера не так. Нынешние – от условно половозрелых до впадающих в маразм – не так. 

Фак их – факт. 

***

А теперь – собственно, к делу. О чём говорят, сойдясь в вонючем трактире, ирландские мальчики, персонажи «Улисса» (Джеймс Джойс):

«… - Смысл этих слов нам может разъяснить доктор. Невозможно, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

- Тако глаголеши? Неужели они будут оспаривать у нас, у меня пальму первенства в красоте?
- А также и чувство собственности, – заметил Стивен. – Шейлока он [Шекспир. – О.Л.] извлёк из собственных необъятных карманов. Сын ростовщика и торговца солодом, он и сам был ростовщик и торговец зерном, попридержавший десять мер зерна во время голодных бунтов. Те самые личности разных исповеданий, о которых говорит Четтл Фальстаф и которые засвидетельствовали его безупречность в делах, – они все были, без сомнения, его должники. Он подал в суд на одного из своих собратьев-актёров за несколько мешков солода и взыскивал людского мяса фунт в проценты за всякую занятую деньгу. А как бы ещё конюх и помощник суфлёра – смотри у Обри – так быстро разбогател? Что бы ни делалось, он со всего имел свой навар. В Шейлоке слышны отзвуки той травли евреев, что разыгралась после того, как Лопеса, лекаря королевы, повесили и четвертовали, а его еврейское сердце, кстати, вырвали из груди, пока пархатый ещё дышал; в “Гамлете” и “Макбете” – отзвуки восшествия на престол шотландского философуса, любившего поджаривать ведьм. В “Бесплодных усилиях любви” он потешается над гибелью Великой Армады. Помпезные его хроники плывут на гребне восторгов в духе Мафекинга. Судят ли иезуитов из Уорикшира – тут же привратник поносит теорию двусмысленности. Вернулся ли “Отважный мореход” с Бермудских островов – пишется тут же пьеса, что восхитила Ренана, и в ней – Пэтси Калибан, наш американский кузен. Слащавые сонеты явились вслед за сонетами Сидни. А что до феи Элизабет, или же рыжей Бесс, разгульной девы, вдохновившей “Виндзорских насмешниц”, то уж пускай какой-нибудь херр из Неметчины всю жизнь раскапывает глубинные смыслы на дне корзины с грязным бельём.

…
- Докажите, что он был еврей, - решился предположить Джон Эглинтон. – Вот наш декан утверждает, будто он был католик.

…
- В Германии, – ответил Стивен, – из него сделали образцового французского лакировщика итальянских скандальных басен.

- Несметноликий человек, – сметливо припомнил мистер Супер. – Кольридж его называл несметноликим…»
(«Улисс». Часть II, Эпизод 9)

***
Что тут выведешь? Архивор, архиподлец, архиизвращенец… Да что! Вся как есть «карамазовщина» в одном стакане с ирландским «Килкенни», а может, с чем покрепче. 

И всё это о нём – об Уильяме «нашем» Шекспире. Говоря прямо – о мировых вопросах. Потому Шекспир и его творения – тот ещё мировой вопрос, гора мировых вопросов, и уж какую сотню лет сряду!

Да! Вот что чуть не забыл… О чём это мы с вами, дамоспода не мои, в наших подтрактирностях?.. Не иначе – о вековечном. О «говорить».

Человеку нужно говорить – что-нибудь, но главное – свободно. Говорить, о том, чтоб говорить. Говорить без чтоб, чтоб что угодно.

- Вот, вчера прошло почти вчера.

- И сегодня всё пройдёт сегодня.

- Завтра будет лучше, чем вчера.

- И не хуже будет, чем сегодня.

Человеку нужно говорить – чтоб умно и что-нибудь по делу. Говорить когда душа горит, – это чтоб не так страдалось телу.

Человеку нужно го-во-ри-ть.

Вот… 

Темнота

Убрал краски, промыл кисти, шмыгнул носом на мольберт, а и вышел на двор, прочесть несколько строчек – шопотом, в темноту: ей – скучно. Скучно одной, большой, кудлатой, непонимаемой. Да никем. Никем в целом мире. Чорной, леденящей.
Она, говорят, нехристь. В ней всякое гнездится, нехорошее. А мне в ней уютно. Она и большая, и маленькая. В ней, как в чорных дырках Вселенной, – переход в миры иные. Ну, как учоные веруют. Я? Я не знаю. Я темноту знаю, и только. Ну, за вычетом плевочков-жемчужин, которые как бы звёзды. Когда звёзд не видно, переход приоткрывается. А в нём…

… Вернулся я – былое не вернётся.
Продлится пусть хотя бы этот миг,
Ну, что же – пусть хоть это остаётся,
Пока еще не ведома беда,
И так спокойно двигаются тени,
И тихо так, как будто никогда
Уже не будет в жизни потрясений.
И всей душой, которую не жаль
Всю потопить в таинственном и милом,
Овладевает тихая печаль,
Как лунный свет овладевает миром.

Лунного света не видать. Овладевать ему нечем, потому – с печалью темнота не рифмуется. Она вообще ни с чем толком-то и не рифмуется. Вот, разве что со мной дураком. Но я пока что не «что», а «кто». Как и она. Два «кта». С чем-то подтопленным, чего не жаль. Даже Рубцову, что по лунному лучу весь вышел.

Вопрос: куда? 

Не Достоевский, не Джойс, не Шекспир, не пророк, не интеллектуал, не ростовщик, наконец; не… много их, этих «не». По «мировой табели о рангах» почти никто. Так – матрос-«рогатый», то чуть не бомж, то квартиросъёмщик хламной клетушки, то бытовой пьяница… «То» или не «то»? 

Рубцов. 

Полюбовница придушила. Поэтесса. Стихоложница. На грязном полу. Труп квартиросъёмщика и гражданина, паспорт: нумер-умер, серия, фио, фото, прописка, штампы. Герб. Потёртости и подтёртости.

Темнота в нём, не меньшая темнота, чем светило никем не санкетированного Шекспира. 

И ещё вопрос: что, если вся литература существует для того, чтобы два персонажа, совокупившись грешным делом, произвели на свет человека?

Ненастоящего, потому в настоящем такого нет и быть не могло. 

Или могло?

Тёмное дело.

Впрочем, это для кого-то литература – афродизиак: принял дозу – и в койку. 

«For Your Pleasure». Литература – вся – ниже пояса: украл, убил, оттрахал? Плюс, женским окончанием – масковское «а». И наоборот: перемена слагаемых. А жизнь? А?

Тоже темнота. Но другая. Не настоящая. 

Настоящая литература музыкальна. Записывается нотными строчками, не в столбик. В ней и слов может не быть, и на неё непременно налепять клеймо: «Parental Advisory – Explicit Content», как на пластинку Фрэнка Заппы Jazz From Hell 1987 года, где ни одного словечка – одне звуки му. И под неё ни убить, ни украсть, ни оттрахать. И наоборот, во всех смыслах.

Подумал так, и стало теплее. Вот только градусник не верит. Но что такое градусник? Псевдоним какой-то. Тьфу.

*

- Упс! Месяц из Гоголя намоголился. С Венерой на рогах. Или не с Венерой – с Светланой, Жуковской-Аллилуевой-Светличной. К чему бы?

- Темнота, темноты не знаешь!