Пройдемся по второй главе...

(из архива Отдела расследований литературного творчества никому неизвестных авторов и ненужных писателей)

  Отчёт NЗ специального агента И. Р. по теме: глава вторая повести "Жизнеописание обитателей одной кунсткамеры. Том1" - https://author.today/work/644905 :

  В предыдущих моих отчётах я уже писал, что "Жизнеописание обитателей одной кунсткамеры Том 1" - это сетевая повесть, первоначально зафиксированная как публикация 2019 года, входящая в цикл «История одной кунсткамеры». На FantLab автор прямо указан как Владимир Дорошев, а псевдоним — Владимир Швец.

  Центральная литературная конструкция довольно необычная: повествователь — Бенедикт Ренье, «учёный муж и рыцарь Белой Башни из Слоновой Кости», который берётся комментировать якобы существующее грандиозное сочинение Жозефа Бобра-младшего, лорда-сенешаля и «Старшего Хранителя Ночного Колпака». То есть перед нами не просто повествование о героях, а комментарий к вымышленной книге, внутри которого возникают самостоятельные истории. Именно поэтому произведение разумно рассматривать как метапрозу / литературную пародию, а не как обычную фантастическую повесть.

  На АвторТудей уже опубликована вторая глава, которая начинается со строк: «…и, несомненно, путешествие капитана Свифта в правдоподобности своей не вызывает никакого сомнения…» - https://author.today/reader/644905/6180301

  О чём вторая глава?

  В центре — капитан Свифт, причём автор сразу играет с вопросом: был ли такой человек на самом деле? Бенедикт Ренье сообщает читателю с совершенно академической серьёзностью, что среди историков и биографов существуют две непримиримые школы:

1) одни считают капитана Свифта исторической личностью и утверждают, что этому есть множество доказательств;

2) другие уверены, что Свифт — вымышленный персонаж, придуманный беллетристами.

  И уже в этом вступлении хорошо виден основной комический приём Дорошева: совершенно вымышленная фигура рассматривается тем же языком, каким обычно обсуждают реальных исторических персонажей.

  Дальше глава превращается в своеобразную пародийную биографию-путешествие. Автор сознательно смешивает:

историческую хронику;

приключенческий роман;

псевдоисторическое исследование;

географические открытия;

фантастику;

и откровенный абсурд.

  То есть Свифт становится не просто героем приключения, а экспонатом той самой кунсткамеры — персонажем, существование которого одновременно доказывается и опровергается самим способом рассказа. Особенно интересно, как устроена шутка. Дорошев заставляет Ренье всё время говорить с интонацией человека, который абсолютно уверен в научной достоверности своих сведений. Получается примерно такая логика: «Мы не знаем, существовал ли Свифт. Но поскольку существуют многочисленные свидетельства, подтверждающие его существование, следует признать, что он существовал». А затем выясняется, что сами «свидетельства» принадлежат миру столь же вымышленному, как и их объект. Это уже не просто пародия на историков. Здесь высмеивается сам механизм производства достоверности: если текст написан уверенным тоном, снабжён ссылками, титулами, научными рассуждениями и выглядит как исследование — читатель легко начинает воспринимать его как истину. Именно поэтому вторая глава важна для понимания всего замысла повести. В первой главе Ренье объясняет, что такое Кунсткамера — условное пространство, в котором собраны личности, события, явления и размышления. Во второй он фактически показывает читателю первый полноценный экспонат этой коллекции.

  И ещё один важный момент. Я бы несколько уточнил свой предыдущий ответ: вторая глава гораздо больше связана с пародией на литературу путешествий и псевдоисторическое знание, чем может показаться из общего описания произведения. Причём имя «Свифт» здесь почти наверняка работает сразу в двух направлениях. С одной стороны, это капитан Свифт внутри кунсткамеры. С другой — очевидная игра с Джонатаном Свифтом и «Путешествиями Гулливера». Поэтому возникает забавная ситуация: автор одновременно пародирует вымышленного путешественника и литературу, породившую саму традицию подобных путешествий. Иными словами, глава не столько рассказывает историю капитана Свифта, сколько демонстрирует, как можно изготовить “историческую правду” из литературы, слухов, вымысла и уверенного авторского голоса.

  Если судить именно по характеру текста второй главы, а не по всему замыслу повести, я бы поставил на несколько довольно конкретных литературных источников влияния.

  1. Прежде всего — Джонатан Свифт

  Это наиболее очевидный и, думаю, намеренный слой. Вторая глава буквально начинается с фигуры «капитана Робинзона Свифта», а найденная Ренье книга называется «Необыкновенное путешествие капитана Робинзона Свифта…». Далее идёт перечисление открытых им стран и описание их возникновения. Но важнее не само имя. Дорошев явно использует свифтовскую модель повествования:

        вымышленный путешественник преподносится как совершенно реальная историческая фигура;

        фантастические обстоятельства описываются сухим, деловитым тоном;

        абсурд постепенно маскируется под факт;

        географическое путешествие становится способом разговора об обществе и государстве;

        авторская насмешка возникает именно из столкновения невероятного содержания с абсолютно серьёзной формой.

  То есть, это не просто «пародия на Гулливера». Дорошев как будто берёт механизм Свифта и переносит его в современную сетевую сатиру.

  2. Очень заметен Даниэль Дефо

  Вот это влияние, на мой взгляд, недооценено. Само сочетание «капитан Робинзон Свифт» уже выглядит как скрещивание двух литературных путешественников — Робинзона Крузо и Свифта/Гулливера. Причём Дорошев пишет так, будто перед нами найденная подлинная биография знаменитого мореплавателя, а не фантастический рассказ. Название книги внутри книги чрезвычайно длинное, обстоятельное и «документальное»: «с описанием увиденных им различных стран и земель…» и т. д. Это очень дефицитно-приключенческая манера: «я рассказываю не сказку, а то, что со мной произошло / что мне удалось узнать из достоверных источников».

  И здесь Дорошев делает прекрасный гибрид: Дефо + Свифт → Робинзон Свифт. Само имя персонажа становится литературной шуткой.

  3. Лоуренс Стерн — но уже на уровне композиции

  Здесь я был бы осторожнее, потому что прямых доказательств влияния нет. Но по конструкции текста сходство очень интересно. Рассказчик постоянно вмешивается в повествование, обращается к читателю, объясняет, откуда он получил сведения, рассуждает о достоверности, делает вид, будто ведёт научное исследование. Это родственно стерновской традиции «Тристрама Шенди», где повествование всё время отклоняется от предполагаемой прямой дороги и само становится предметом игры. У Дорошева это особенно заметно в самой рамке: есть некая книга Бобра-младшего → есть учёный Ренье → он её комментирует → внутри комментария обнаруживается другая книга → из неё извлекается повествование о Свифте. Получается буквально текст внутри текста внутри текста. Это одна из главных особенностей всей конструкции «Кунсткамеры».

  4. Ильф и Петров

  А вот на уровне фразы и комического интонационного рисунка я бы обязательно назвал их. Например, уже начало второй главы: «...стоит только не полениться поднять некую часть человеческого тела с мягкого места и поискать». Это очень характерный приём: вместо простого «встать и поискать» — нарочито обстоятельное, окололитературное описание совершенно бытового действия. И рядом: «со всем присущим пылом и даже с пеной на губах». То есть, высокая, почти академическая интонация внезапно сталкивается с разговорной и физиологически комической деталью. Это уже не совсем Свифт. Это скорее русская традиция фельетонной сатиры, особенно Ильфа и Петрова: серьёзное рассуждение постоянно подрывается одной фразой, бытовой деталью или неожиданным снижением.

  5. Борхес — но не столько в языке, сколько в приёме

  Вот здесь влияние, на мой взгляд, особенно любопытно. Вымышленная книга, вымышленный автор, учёный-комментатор, якобы существующие источники, библиотеки, спор исследователей о реальности несуществующего человека — всё это очень борхесовская территория. Причём есть существенная разница. У Борхеса подобная конструкция обычно заставляет задуматься: где заканчивается вымысел и начинается реальность? У Дорошева тот же механизм преимущественно используется для комического эффекта. То есть, условно: Борхес дал быструю интеллектуальную машину → Дорошев поставил её на рельсы сатиры. И именно поэтому появление Ватиканской библиотеки в качестве места обнаружения чрезвычайно важного литературного источника выглядит не случайным.

  6. Умберто Эко — вероятнее всего, на уровне всей конструкции

  Здесь я опять сделаю тот самый вывод, приведенный в предыдущем отчете, который прямо проводят параллель с Эко. Особенно напоминает Эко не конкретный синтаксис, а удовольствие от псевдоучёности:

длинные титулы;

фиктивные источники;

вымышленные авторы;

библиотеки;

исторические справки;

учёные споры;

комментатор, который относится к собственному вымыслу как к предмету серьёзного исследования.

  Но опять же: Эко у Дорошева получается гораздо более гротескным и хулиганским. А если расставить по степени заметности я бы составил примерно такую шкалу:

        Джонатан Свифт — 9/10

        Даниэль Дефо — 8/10

        Ильф и Петров — 7/10

        Хорхе Луис Борхес — 6/10

        Умберто Эко — 6/10

        Лоуренс Стерн — 4/10

  Но есть ещё одна фигура, которую я бы обязательно добавил при более внимательном разборе — Михаил Булгаков. Не потому, что Дорошев непосредственно копирует его стиль. Скорее из-за принципа столкновения «высокой» псевдоисторической/интеллектуальной реальности с откровенно абсурдной, а также из-за любви к длинным, торжественным именам, званиям и должностям, которые сами становятся комической характеристикой персонажа. И вообще мне кажется, что вторая глава построена по очень интересной формуле: Свифт + Дефо дают сюжетную оболочку путешествия; Борхес + Эко дают устройство фиктивного источника; Ильф и Петров дают русскую сатирическую интонацию. А поверх всего этого Дорошев накладывает собственную довольно хулиганскую манеру.

конец отчета