Рабство с кнопкой "отменить": как сетевые романы продают вам гарем без гарема

А вы не замечали, что  современные сетевые фантазии на гаремно-абьюзивную тематику - хоть в фэнтезийном хоть в реалистичном варианте - боятся переступить черту за которой начинается реальность. Ну то бишь: вот любимая рабыня закрылась в покоях и устроила султану забастовку, а он каждый день присылает  ей ожерелья крупнее прежних, чтобы задобрить. Она же в ответ вертит носом.

В суровой реальности такая история с высочайшей степенью вероятности закончилась бы выбитыми дверьми и фалакой для строптивой рабыни, если вообще не путешевствием в Босфор в один конец в кожаном мешке.  Но в реальности сетевого женского романа  ушлая попаданка в рабыню быренько ставит на место "этого зарвавшегося мужика" -  и вот он уже стелется перед нею ковриком.

Это уже не гаремная фантазия даже, а косплей гарема, из которого заранее вытащили именно то, что делало гарем гаремом: реальную власть хозяина над рабыней.

Я думаю, происходит это потому, что современный сетевой роман хочет одновременно сохранить все декоративные бонусы системы — дворец, золото, евнухов, ревнивого повелителя, сотни соперниц, интриги и страсти и абсолютного властителя — но при этом убрать цену всего этого.

Именно поэтому рабыня там ведёт себя как современная обеспеченная содержанка, которая поссорилась с папиком и заблокировала его в мессенджере.

Примерно вот так:

Она закрылась у себя: «Не пущу!»

А абсолютный господин, которому принадлежит и она, и комната, и дверь, и стража за дверью, почему-то вместо направления на воспитательную порку покорно начинает присылать букеты, конфеты, наряды и колье.

Это комично именно потому, что рушится сама социальная правдоподобная механика ситуации.

В реальном рабском гареме фраза «Я не выйду и видеть тебя не хочу» вовсе не ставит хозяина перед романтической проблемой «Как мне вернуть её доверие?». Она ставит перед ним вопрос дисциплины: почему моя рабыня решила, что может мне приказывать?

И дальше совершенно естественная реакция такого мира — открыть дверь независимо от её желания, вытащить, запереть уже в другом месте, наказать, лишить привилегий, отдать  старшим женщинам на исправление.

Если она превращает это в демонстративный вызов власти - последствия становятся ещё хуже. Не обязательно каждый раз мешок в Босфор, но уж точно не увеличение размера следующего присылаемого ей на блюде  бриллианта.

Именно поэтому история про «прекрасную строптивицу» в реальном гареме была бы гораздо мрачнее. Пока султану забавна её дерзость — она может позволить ей какое-то кокетливое сопротивление. Но границу дозволенного определяет он. В тот момент, когда он перестаёт воспринимать это как игру, игра заканчивается.

А сетевой ЛФР/СЛР делает ровно противоположное: право определить границу незаметно передаётся рабыне.

Получается странная конструкция: она его собственность, но он до дрожи в коленках боится её расстроить. А она может безнаказанно послать к черту абсолютного монарха, способного удавить шнурком своего первого министра. И получается сюр: хозяин ползает перед ней, выпрашивая прощение.

То есть авторессы конструируют мужчину с эстетикой абсолютной власти, но отношения между героями пишут по модели современной романтической пары. Хотя если уж ты взялась за сюжет о "властном герое" - то будь добра соответствовать.

Отсюда и попаданки. Попаданка вообще идеальна для этой конструкции, потому что на неё переносят современную фантазию: «Я-то знаю себе цену и никому не позволю мной командовать».

И внезапно оказывается, что четыреста лет рабовладельческой придворной культуры рассыпаются перед одной бухгалтершей или маникюршей из Самары, которая умеет саркастически выгнуть  бровь и ругаться матом.

Султан, привыкший с детства к тому, что великие визири падают перед ним ниц, слыши что-то вроде:

— Эй, мужик, корону поправь, не давит?

И вместо того чтобы закончить разговор одним движением руки, поражённо думает:

«Какая необычная женщина. Никто прежде не смел со мной так разговаривать».

А дальше, конечно, влюбляется.

Это один из самых устойчивых тропов жанра, и он работает только благодаря полному уничтожению исторической психологии властителя. Реальный абсолютный монарх скорее воспринял бы такое поведение не как эротически привлекательную независимость, а как ненормальную дерзость человека, стоящего на много этажей ниже него. Даже если она ему очень нравится.

В этом и состоит главное жульничество современных гаремных фантазий: они хотят пользоваться возбуждающей эстетикой неравенства, не позволяя неравенству реально работать. Поэтому рабыня там рабыня только тогда, когда это сексуально красиво: «Ты принадлежишь мне».

Но как только из права собственности должны последовать реальные последствия, жанр внезапно вспоминает о правах личности. То есть получается рабство с кнопкой «отменить», которая почему-то находится у рабыни.

И именно поэтому настоящая историческая логика для такого романа губительна по определению. Если начать последовательно применять правила мира, очень быстро исчезает «тёмная романтика» и остаётся история зависимости, насилия и адаптации к насилию.

А это уже другой жанр — гораздо более тяжёлый и, на мой взгляд, гораздо более интересный. Там героиня не «ставит властного пластилина на место», а учится выживать в мире, где поставить его на место она физически не может. И если со временем она получает над ним влияние, то возникает действительно интересный вопрос: чем она за это заплатила, что она ради этого сделала с собой и сколько от прежней неё осталось в финале.