Нужна ли эротика литературе — или литературность эротике?

Точнее, вопрос не в том, имеет ли писатель право на постельные сцены. И не в том, должен ли читатель немедленно закрывать книгу и сожалеть об упадке нравов.

Меня интересует другое: когда интимная сцена становится необходимой тексту?

Когда она рассказывает о желании, страхе, стыде, одиночестве, зависимости — то есть о всём том, что люди прячут за одеждой, разговорами и хорошими манерами? А когда она существует как самостоятельная единица — без обязательства объяснять характер, сюжет или мораль?

Я не собираюсь умалять удовольствие от чувственных сцен. Литература вообще не обязана оправдываться за то, что умеет развлекать. Но игра с любопытством сама по себе не делает текст честнее, смелее или глубже. Иногда это просто спекуляция или попытка автора поставить читателя у замочной скважины.

Писатели давно ищут способ говорить об интимном так, чтобы тело не превращалось в организм, а телесный контакт — в порядок действий.

Я аплодирую Флоберу в «Госпоже Бовари»: близость Эммы и Леона он превращает в зашторенную карету, которая долго носится по городу. Мы не наблюдаем происходящего. Шторы остаются опущенными всю дорогу; остаются лишь команды кучеру, хаотичная траектория по улицам и клочки бумаги, летящие из окна. Сцена не становится менее эротичной оттого, что Флобер не открывает читателю окон кареты. Напротив: воображение создает картину, которую прямое описание могло бы только исказить.

Мне нравится не «скромность» этого приёма, а его точность. Карета здесь не ширма, поставленная между автором и читателем. Это сама Эмма: запертая, потерявшая направление, несущаяся по кругу в темноте собственных желаний.

Но обратное тоже верно. Если из «Любовника леди Чаттерлей» убрать откровенные сцены, текст потеряет свой конфликт. Констанс пытается найти себя через тело и желание в мире, где всё подчинено безжалостным условностям и правилам. Убери эту близость — останется только история о несчастливом браке.

Фрейд поместил сексуальность в центр психоаналитической теории, а Жорж Батай дал ей философскую интерпретацию через табу, трансгрессию и связь с опытом предела. Потом сексуальная революция наконец распахнула двери настежь. Сегодня мы уже не держим свечку у входа в спальню, а включаем прожектор и удивляемся, почему понятнее так и не стало.

Возможно, мной руководил синдром поиска глубокого смысла. Но, рассуждая о женской чувственности, я быстро понял: она не сводится ни к физиологии, ни к правильной технике — но и не отменяет их.

Женщинам веками объясняли их сексуальность: религия, мораль, реклама, партнёры, мужчины, уверенные, что дело всегда в них, — все они предлагали свои проекты. Алгоритм уже готов выдвинуть свою версию. Я это сделал за него.

И мог бы написать «Тридакну» без постельных сцен. Это была бы история о центре, где изучают женское удовольствие, да только удовольствие осталось бы за дверью. Могла получиться очень удобная книга: о теле — без обнажения, о желании — без удовлетворения, о свободе — без преодоления ограничений.

Поэтому я вводил откровенные сцены в «Тридакну» не для того, чтобы доказать смелость или добавить книге «горячего» содержания. Я пытался быть честным. Нельзя исследовать стыд, предрассудки, страх близости и право на удовольствие, если каждый раз прибегать к метафоре.

Но здесь и кроется самый сложный для автора вопрос: где проходит граница между честностью и вторжением? Между сценой, без которой роман потеряет глубину, и сценой, которая нужна только потому, что автору нравится чувствовать власть над вниманием читателя?

И ещё один: когда вы читаете интимную сцену, что важнее — достоверно увидеть происходящее или подсмотреть чувства её героев?