Дурость длиною в 200 лет

Одна из основных фишек русского языка – его флективность (и синтетичность в целом). Поэтому он терпеть не может несклоняемые существительные. Именно поэтому «якуты» предпочтительнее «саха»: не из-за имперского чего-то-там, а потому что «саха» не склоняется. Именно поэтому русский язык захавает любое «кирие элейсон», пережует на свой манер и выплюнет в виде «куролесицы». В этом его сила, великомогучесть и прелесть животворящая.

Так было и с «кофе» - поначалу. Через какой язык оно к нам пришло, об том летописи умалчивают, но основных вариантов два: английский либо голландский. В обоих случаях оно звучало примерно как «кофи». Ну а мы услышали как «кофе». Первым упоминанием считается (оригинал не сохранился) рецепт английского дохтура Самюэля Коллинза, выписанный царю Алексею Михайловичу в 1665 г.: «Вареное кофе, персиянами и турками знаемое и обычно после обеда принимаемое».

Первая фиксация «кофе» в Национальном корпусе русского языка датируется 1716–1718 годами. А уже в 1734 году появляется форма «кофий», а в 1743 – «кофей» (которая затем станет в три раза популярнее, чем «кофий»). 

С «кофием/кофеем» все понятно – там мужской род без вариантов, а какой род изначально имел(о) кофе? Разумеется, средний – как и все русские слова на «-е». Ведь оно уже стало русским. Поэтому тот факт, что голландское koffie было мужского рода, а английское coffee – никакого, никакого значения не имеет. Поэтому, например, читаем в Корпусе: «Наконец поднесено посланнику кофе» (1755); или у Сумарокова: «Да и кофе намнясь то же почти показывало; по картам на ту же стать выходило» (1770).

Однако параллельно с русским «кофе» двигались и его братья-близнецы «кофий» и «кофей». Плюс образованные кофеманы помнили, что в голландском, немецком, французском и прочих цивильных языках слово «кофе» - мужского рода (de koffie, der Kaffee, le café, il caffè etc.). 

И вот уже у Радищева читаем под 1790 год: «налитый кофе», «кофе пролился». Напомним, это было время, когда 1) понаехали толпы французских релокантов 2) в России начала костенеть и анкилозироваться параллельная нация – нация дворян. Со своим языком, повадками, образом жизни, мыслей и всего остального прочего. И достаточно быстро слово «кофе» превратилось в шибболет, в код доступа – особенно во 2-й пол. XIX века, после попыток разночинцев хоть как-то прилепиться к родовитой элите. И я так подозреваю, что знанием грамматических причиндалов слова "кофе" козыряли тогда не столько дворяне (которые не заморачивались с вульгарным русским, а говорили просто – le café), а именно что третье сословие, новоиспеченные журдены а ля рюсс. 

И настолько всё это глубоко въелось, что даже Советская власть не смогла отринуть сие тяжелое наследие царского режима. За что мы ее винить не будем, ибо новое общество, рождающееся из недр старого, несет на себе все его родимые пятна. Достаточно взглянуть на те же дома культуры довоенной поры – чисто барские усадьбы, только что без конюшен для порки. 

Поэтому воспоем же осанну полусмелости составителей словаря Лопатина 2009 года, впервые официально заявивших, что у слова «кофе» в разговорной речи допустим средний род. Хотя по уму им следовало бы написать полную правду: что мужской род у слова «кофе» противен строю русского языка, насилует здравый смысл и является отвратительным пережитком сословного блядства.