Апгрейд вагины

  Алька тренировалась по утрам. Со стороны - она в спортивном костюме стояла у окна и смотрела, как во дворе сороки делят чей-то бублик. За окном шумел октябрь, и в шуме далекого города было что-то от дальнего морского  прибоя.

— Вот, — сказала она однажды и продемонстрировала Николаю небольшой нейлоновый шнурок с двумя  сферами на конце. Похоже было на сервировку стола для очень избирательных гостей.

— Шары Кегеля, — сказала она с той интонацией, с какой произносят названия брендов: с уважением и лёгким страхом. — В «Азбуке секса» брала, на Лиговском. Дорого. Давно ещё. Хотя что я говорю. Цена устройства не имеет значения. Имеет значение, кто им управляет.

Внутренний голос Николая — тот самый, который в дальних поездках подсказывал, где гаишники, — заметил: перед ним не интимная деталь, а интерфейс доступа к телу. Просто Алька - единственная из всех знакомых женщин прочитала к нему инструкцию. Остальные держали в руках тело, как телефон без зарядки: вроде аппарат есть, а пользоваться - нельзя.

— Я медсестра, Коля, — сказала Алька. — Мне с этим проще. Я тело всегда понимала как инструмент. Инструмент изучают. Все эти годы я изучала собственный. — Она помолчала. — И на панели на Невском работала, ты знаешь. Не прячь глаза, это не признание, это - резюме. Там тело — единственный станок и единственный капитал. Кто не изучил свой станок — прогорал. Я не прогорала...

— И вот ещё что. Тело — это товар. Не в постыдном смысле, а в производственном. Есть товар, есть деньги, есть покупатель. Просто об этом рынке не пишут в учебниках. Мне в гостинице «Москва» надо было пятерых усталых мужиков удовлетворить — и так, чтобы они пришли ещё. И деньги принесли. Понимаешь, какой это стандарт? Не «чтобы отстали», а «чтобы вернулись». Деньги второй раз приносят только тому, кто их заработал. Значит, либо ломайся, либо тренируйся. Третьего не дано. Знай и люби своё тело — это не лозунг из дамского журнала, это производственная необходимость. Моё тело — станок. Ты на заводе станки изучал?

— Изучал, — сказал он.

— А бабы  наши обыкновенные — нет. Им не до того: смена, очередь, мужик, который сам заёбан до не могу. Они знали про пять минут пыхтения — и всё, дальше начинался каталог обидок. А мы до такой глупости не опускались. Мы профессионалы.

— И вот что странно, — продолжала Алька. — Русские бабы ещё и воюют против собственных мышц. Годами. Столетиями. Разве это не война миров, Коля? Только каждая баба ведёт её сама, в одиночку, и тайно. Как партизанка, у которой семья, ипотека и тяжёлое утро с похмела.Николай помолчав, ответил:

— Ты меня только что убеждала, что тренажёр — это наука. Наука - американская. Кегель — гинеколог из Лос-Анджелеса, сорок восьмой год. А во Франции после родов каждой бабе назначают десять сеансов физиотерапии тазового дна, и страховка платит. Штатная процедура, как флюорография.  Это бюджет. Дикари — мы: у нас об этом не говорит ни врач, ни школа, ни муж.

— Ты гуглил?

— Гуглил. Пока ты спала.

Алька сделала вид, что её это не впечатлило. Внутренняя Алька впечатлилась: мужик не просто проверил бабью легенду — он проверил её собственную.

— Ладно, — сказала она. — Значит, у них это цех, а у нас — вера. В цехе учат, а веру носят в себе, как зарок. Вот и вся разница между Западом и нами, Коля. Не прогресс. Диспетчеризация.

— Да, — сказал Николай. — Тело подлежит изучению. Это точно. Только это не к бабам одним относится. Я гримироваться умею. Профессионально умею. В Кульке на желание поспорил — и сдал по чужой зачётке. Полезная штука, кстати, грим. А каждая вторая по полгода пересдавала.

— И что, желание исполнила? — спросила Алька.

— Исполнила. При всех, в комнате у девчонок.

Алька присвистнула. Настоящий профессионал подробности прячет.

— Это другое, — сказала она вслух.

— Это то же самое, — сказал он. — Знаю, умею, значит, изучаю то, с чем имею дело. А бабы - не изучают. Краситься большинство не умеет — я видел, ты видела. Физкультурой не занимаются. Жопа к тридцати целлюлитная. А я  - тренируюсь. Грушу повесил. Отжимаюсь. Полчаса с утра. Турник прибил.

— Прибил, — сказала Алька. — А сачкуешь.

Она знала, что говорит. Турник висел второй месяц, и Алька сушила на нём полотенца.

— Вагина, по-твоему, не подлежит изучению? — продолжал он, не сдаваясь. — Подлежит. Всё подлежит. Сачкуют все.

Алька посмотрела на него заново. Обычные мужики чужой грех называют по имени, а свой — обстоятельствами. Ее - умел наоборот.

— Ладно, — сказала Алька. — Тогда слушай, в чём итог. Возьмём твою бывшую - Варвару. Кандидат наук. Главное достижение. С днём рождения её, между прочим, скоро ей - пятьдесят три. К пятидесятилетию Варвары мы имеем каталог обидок. Накопленный, систематизированный, с индексом. И полное нежнейшее нежелание меняться. Она не тренирует  - ничего. Ни тело, ни голос, ни память. Как некоторые певицы, про которых ты мне говорил: не нравлюсь — ну и на здоровье, найду другого. Потом - сидит одна, потому что рынок смотрит на нетренированное так же, как она на пиво в кризис: почему так дорого и так мало.

— Жестоко, — сказал Николай.

— Это не жестоко, это смета, — сказала Алька. — Всё тренировать нужно, Коля. Как ты. Секс тоже подлежит тренировке, как грим, как бег, как груша твоя. Не тренируешь — теряешь. И никакой возраст тут не оправдание: в сорок лет как раз тренируют то, что в двадцать  - получают даром.

Она грациозно присела, вынула шары, положила на табуретку  на салфетку — табуретка была тумбочкой по совместительству — и легла на кровать.

— Давай уже тренироваться, — сказала она. — Я хочу тебя.

Николай подумал, что за всю жизнь ему ни разу не предлагали тренировок в такой форме, и что спортзалы теряют на этом колоссальные деньги. 

За окном шумел ветром октябрь. Сороки во дворе разломали бублик и разлетелись — каждая со своей половиной.