Влажные мечты люденов из Рунета: что происходит, когда у интернет-рабов в РФ выдергивают розетку

  Когда в квартале гаснет свет или роняется очередной магистральный шлюз, мир вокруг меняется за секунды. В полной темноте сытых столичных квартир начинается ломка — настоящая, физическая, покруче наркотической. Замирают экраны смартфонов, превращаясь в бесполезные куски стекла. Исчезает доставка еды, отваливаются рабочие чаты, бизнес-процессы превращаются в тыкву, а вместе с ними испаряется и идентичность тех, кто привык считать себя солью земли. В этот момент «каста кликов» внезапно обнаруживает, что без розетки они не сверхлюди, а беспомощные заложники проводов. И эту жесткую посадку в реальность смогут пережить далеко не все.

А ведь в Рунете до сих пор жива уютная фантазия: будто мы уже обитаем в каком-то постиндустриальном раю. Не нужно крутить гайки, стоять у конвейера и дышать заводской гарью. Вместо этого — раф на альтернативном молоке, ноутбук, идея, которая стоит дороже тонны стали, и работа, где главная ценность — голова, а не спина.

В этой мечте всё красиво: экономика знаний, цифровые сервисы, креатив, маркетплейсы и бесконечный онлайн. Информация — главный ресурс. Даже слово «труд» звучит старомодно: лучше «проектирование», «создание ценности» или «управление вниманием». По этой логике, десяток городов-миллионников должен обеспечить вечный рост платежеспособного спроса, где молодые миллениалы и зумеры бесконечно покупают друг у друга смыслы, курсы и доставку через приложения.

Но стоит выйти на улицу — и мечта намокает. Постиндустриальный миф разбивается о жесткую географию и статистику.

  Пока аналитики рисуют графики цифровизации, отчеты TelecomDaily напоминают о реальности: Россия занимает лишь 83-е место в мире по скорости мобильного интернета. В провинции средняя скорость мобильной сети едва доползает до 24–36 Мбит/с — инфраструктура перегружена, а за пределами мегаполисов цифровой глянец быстро тускнеет. Одновременно с этим эксперты ЦМАКП фиксируют падение реальных располагаемых доходов населения. Инфляция и дорогая жизнь съедают рубли, оставляя миллионы людей за бортом этой «экономики кликов». Постиндустриального мира не существует для тех, у кого нет лишних денег на его оплату.

Мои бывшие соседи, обычная семья из Иваново — наглядное подтверждение. Двушка в хрущевке. Глава семейства, которому под сорок, окончил Ивановский автотранспортный колледж на Ташкентской, отслужил срочную в армии за рулем армейского «Урала», а теперь работает водителем в местном Водоканале (по статистике Росстата, в этой сфере по региону платят чуть больше 55 тысяч рублей).

На их кухне стоит старый пузатый телевизор GoldStar, к которому подключена цифровая приставка-ресивер за 1 200 рублей. Бесплатных двадцати каналов им хватает за глаза: жена по вечерам смотрит ток-шоу «ДНК», а муж — футбол. Никакого кабельного или платного стриминга. В коридоре на тумбочке — обычный стационарный проводной телефон. За него они платят Ростелекому по базовому тарифу фиксированные 240 рублей в месяц за абонентскую линию плюс копейки по повременной оплате. Дома интернет мужу без надобности: на работе у него рация в кабине, а вечером и по домашней трубке можно часами бесплатно трещать с соседом по гаражу.

Но даже здесь «цифровая экономика» умудряется залезть к нему в карман. У отца семейства самая дешевая сотовая «звонилка», но операторы сотовой связи в Иваново устроили настоящую дискриминацию для владельцев кнопочных телефонов. Самый базовый пакетный тариф (например, «Мой разговор» от Т2 или аналоги от Билайна) стоит в регионе минимум от 400 до 450 рублей в месяц. Операторам невыгодно продавать просто минуты, поэтому в тариф принудительно зашивают пакет в 5–10 ГБ мобильного интернета, за который приходится платить, даже если у тебя на экране из графики только пиксельные часы.

 Его главное хобби — осенне-зимняя охота на зайца в лесах области. Это не просто развлечение, а способ прокормить семью. Государственная пошлина за разрешение на добычу в общедоступных угодьях выросла до 1 300 рублей за сезон, а путевка в частные закрепленные хозяйства Иваново обходится от 5 700 рублей. К тому же резко подорожали боеприпасы: обычный отечественный патрон 12-го калибра теперь стоит около 75–90 рублей за штуку. Отец считает каждый выстрел. Зато к декабрю семья эту зайчатину видеть уже не может, а зимой все ходят в теплых заячьих шапках из добытого меха — хоть какая-то экономия на зимней одежде.

В гараже стоит старенький УАЗ-469, доставшийся от отца. О новой машине и речи нет. Провинциальный автопарк стремительно превращается в музей под открытым небом. По отчетам ГАИ и аналитиков «Автостата», средний возраст легкового автомобиля в России пробил отметку в 15,4 года, а для отечественных марок в регионах этот показатель перевалил за 17 лет. Из-за заоблачных цен на автокредиты провинция отказывается от колес: Росстат зафиксировал спад автомобилизации в Ивановской области, где парк легковых машин сократился сразу на 13% за год — люди массово снимают с учета старую технику, которую не на что содержать. Почти 68% всех машин на дорогах сегодня — старше 10 лет.

Их общий доход на четверых — около 90 000 рублей в месяц. Если разложить эти деньги на базовое выживание, магия цифровой сытости исчезает:

1. Продуктовая корзина: По актуальным нормам Росстата, минимальный продуктовый набор на двух взрослых и двух детей в месяц съедает 33 044 рубля. Это цена базовой еды без деликатесов.
2. Жилищно-коммунальные услуги: После повышения тарифов в Ивановской области, когда плата за ЖКУ выросла почти на 12%, средний чек за хрущевку с учетом отопления, воды, взносов на капремонт и света составляет около 9 500 рублей.
3. Одежда, быт и лекарства: Еще минимум 15 000 рублей уходит на бытовую химию, проезд сына домой на выходные, школьные сборы для младшей дочки и копеечную одежду из секонд-хендов.

На жизнь остается чуть больше 32 000 рублей. Из этих денег нужно заправлять машину для ежедневных поездок, покупать патроны на охоту и откладывать на непредвиденные расходы. Смартфон с оплаченным безлимитным интернет-тарифом для каждого члена семьи видится здесь неоправданным баловством.

А влажные мечты о том, чтобы сесть всей семьей в УАЗ и рвануть летом в Геленджик, разбиваются о чистую арифметику. До Геленджика и обратно — 3300 километров. Советский карбюраторный УАЗ-469 по трассе расходует минимум 15 литров на 100 км. При медианной цене АИ-92 на заправках Иваново в 64 рубля за литр, только на бензин в обе стороны придется выложить 31 680 рублей. На заправку бака уйдет практически весь свободный месячный остаток семьи. На еду в дороге, жилье у моря и развлечения денег просто не остается физически.

Жена по образованию медсестра — когда-то окончила Ивановский медицинский колледж. Но в медицине платили гроши, и теперь она работает в Wildberries — той самой «цифровой экосистеме», но менеджером в пункте выдачи заказов, расположенном прямо в их доме. По статистике региональных вакансий, чистый доход на этой позиции в Иваново составляет в среднем 50 254 рубля на руки. Интернетом она пользуется только на работе.

Сама она из далекой многодетной семьи из Кировской области и каждую осень умудряется выкраивать копейки, чтобы помочь младшей сестренке собраться в школу — отсылает ей посылками перешитые вещи и подержанные учебники. Школьные учебники по закону должны выдавать бесплатно, но на практике программы постоянно меняются. Администрации кировских школ регулярно вынуждают родителей за свой счет закупать бесконечные рабочие тетради по УМК «Школа России» или «Перспектива», атласы, сборники тестов и контурные карты. Комплект таких «дополнительных» пособий на одного ученика в Кирове обходится в среднем в 4 000–6 000 рублей. Для многодетной провинциальной семьи на периферии, где заработки еще ниже ивановских, эти ежегодные поборы превращаются в чистое разорение.

У мужа телефон — обычная кнопочная «звонилка». Их 14-летний сын поступил в Кадетский пожарно-спасательный корпус при Ивановской пожарно-спасательной академии ГПС МЧС России. Мальчик находится на полном казарменном проживании, и для семьи это огромное спасение. Государство полностью взяло парня на обеспечение: четырехразовое горячее питание, проживание в спальном корпусе, медицинская страховка, бесплатное лечение в ведомственной поликлинике и выдача полного комплекта форменной одежды — от зимних бушлатов и берцев до парадных кителей. Домой его отпускают только в увольнение на выходные. Но у этой медали есть оборотная сторона: жесткая дисциплина закрытого типа исключает бесконтрольное залипание в гаджетах. Смартфоны запрещены уставом, пользоваться можно только простейшими «кнопочниками» в строго отведенные часы для звонков родителям. Стабильный скоростной интернет подросток видит исключительно на учебных занятиях в компьютерном классе самого корпуса.

Дочка восьми лет всё лето проводит у бабушки с дедушкой в селе Беклемищи — это в 80 километрах от Иваново. В этих краях мобильного интернета нет физически: из-за глуши и точечных отключений сотовой сети связь тут не ловит, а сотовую вышку Минцифры только обещает поставить. Девочка целыми днями возится с козами, смартфона у неё нет — в нём там просто нет практического смысла.

Жена обслуживает бесконечные коробки маркетплейса на первом этаже собственной хрущевки, а муж обеспечивает жизнедеятельность города, чиня трубы. Но для цифрового рынка этой семьи как потребителей не существует. У них нет бюджетов на подписки, умные гаджеты и онлайн-образование.

Постиндустриальное общество — это не про исчезновение заводов или физического труда. Это иллюзия, которая держится на рутине, инфраструктуре и на тех, кто физически её обслуживает. На водителях, кладовщиках, ремонтниках.

Постиндустриальность не отменяет тяжелый труд, она его перераспределяет. И это перераспределение редко бывает справедливым. Кто-то проектирует алгоритмы в пределах Садового кольца, а кто-то выдает коробки в Иваново и латает дедовский УАЗ, чтобы эти алгоритмы работали. Старые роли не исчезают — они просто становятся невидимыми для тех, кто пишет посты из столичных кофеен.

Видимо, насчет «люденов» братья Стругацкие в повести «Волны гасят ветер» угадали чертовски точно. Они ведь описывали новую расу, вышедшую из человечества благодаря скрытой «третьей импульсной системе» сознания, которая обрела сверхспособности и ушла на высшие уровни развития. Главная их суть была сформулирована жестко: «Мы – не люди. Мы – людены. Не впадите в ошибку». Стругацкие показали, что перейдя в иную плоскость бытия, эти новые существа практически полностью потеряли интерес к коренной расе людей и её выживанию.

Отечественный креативный класс, живущий в «экономике кликов», превратился в таких же люденов. Они воспарили на свои цифровые этажи, оторвались от коренной почвы и больше искренне не понимают, как и на что живет остальное население России.

И только аварии в электрических сетях или очередные ковровые блокировки Роскомнадзора возвращают их на землю. За последние годы наш виртуальный рынок пережил целую серию катастроф: окончательно сдохли мертворожденные клоны Инстаграма вроде «Россграма» и «ЯRUS», с грохотом закрылся Discord, а замедление YouTube лишило блогеров охватов и заработков.

Когда искусственная экосистема схлопывается, у постиндустриальных люденов начинается ломка — посильнее, чем у наркоманов. Они внезапно обнаруживают себя в темной квартире, где без электричества, серверов и Wi-Fi не работает вообще ничего: ни их бизнес, ни доставка еды, ни сама их идентичность. 

  Оказывается, за пределами экрана мир по-прежнему принадлежит уставшим людям у конвейера ВБ и водителям Водоканала. И эту жесткую посадку в реальность смогут пережить далеко не все людены.

  В Иваново мужчину средних лет определяет не бренд на этикетке, а ведомство, в котором он трудится. Выйди субботним утром в частный сектор или к гаражным кооперативам на Сухово-Дерябихском — и ты увидишь парад государственных корпораций. Вот один чинит «Гранту» в глухой брезентовой куртке с выцветшей надписью «Водоканал» на спине — ткань с годами задубела, но не пропускает ни ветер, ни мазут. Чуть дальше, у забора, курит мужчина в строгом черном бушлате ЧОПа — шеврон сорван, но характерные следы от липучки выдают охранное прошлое. А на остановке ждет пригородный автобус дед в камуфляжной «энцефалитке» местного лесничества. Иваново шьет спецодежду для всей страны, но для своего, ивановского мужика, эта выданная на службе куртка — символ надежности, высший знак качества и бесплатный пропуск в суровый мужской досуг. Мне тоже такую куртку подогнали — сосед по лестничной клетке по знакомству отдал практически новую. И знаете что? Вещь монументальная. Непродуваемая, теплая, карманов столько, что можно разложить весь инструмент и еще под чекушку место останется. Сидит как влитая.

 И ведь ладно бы я один такой умный был. У нас в Иваново на любой массовый праздник выйдешь — хоть на тот же День города, когда на площади бесплатное шоу показывают — и сразу видишь весь этот срез нашего рынка труда. Мужики помоложе или те, кто постарше, но при женах, еще держат фасон: натягивают парадные джинсы, какой-нибудь свитер посвежее, чтобы в толпе не стыдно было постоять. А вот чуть в сторону глянешь, ближе к скверам или палаткам с шашлыками — и начинается тот самый парад ведомств: отставные охранники, заезжие мужики в «рабочке» лесников, да прочий честной народ, донашивающий списанную военку, камуфляж «цифру» или старые милицейские бушлаты. Зачем тратить пол-зарплаты на модный пуховик, который порвется о первый же гвоздь в гараже или затрется в автобусе, когда Родина уже выдала тебе идеальную, непробиваемую броню? В ней и на аварии стоять не холодно, и на Дне города салют смотреть — самое оно.

Но вся эта рабочая броня сбрасывается в одном месте. В бане.

 Познакомились мы с соседом как раз на самой душевной почве — на почве бани. Я тогда работал в администрации и снимал квартиру в их доме, а они с семьями жили тут испокон веков. И вот завелась у нас традиция: каждое воскресенье, ровно в восемь утра, мы ходили в ближайшую городскую баню на первый пар.

 Кто в теме, тот знает: первый пар — это святое. Воздух в парилке еще звенящий, сухой, не залитый чужим потом, простыни свежие, а настилы чистые. Выйдешь после такого захода в предбанник — кожа горит, голова легкая, и вот тут-то начинается наш закрытый мужской клуб. Закуска была на мне. Как юрист, я не скупился и выставлял на стол вещи дорогие - сыр, колбасу копченую, но главным хитом была домашняя тушенка из кролика — нежнейшее мясо, которое просто таяло во рту. Сосед раскладывал самодельные веники, а его гаражные друганы выставляли свои запасы: один приносил плотное, ароматное домашнее пиво, второй доставал ледяной домашний самогон двойного перегона.

 Опрокинешь стопку под этого кролика, сделаешь глоток пива — и разливается по телу блаженство. Политика никого из нас не интересовала, телевизора им и на неделе хватало:

..Ты мне про выборы эти их не говори, — сосед махнул рукой, шумно выдыхая пар после стопки. — Мне тридцать два года, у меня дочка в первый класс пошла и теща на даче забор просит. Я этих мэров в Иваново уже штуки четыре перевидал. Один сидел — воровало ЖКХ, другой пришел — дороги растаяли вместе со снегом. Они там в администрации портфели делят, бумажки с места на место перекладывают, а у меня в подвале как текло, так и течет, пока сам хомут на трубу не накинешь. Да хоть Папу Римского туда посади! Бюджет города — три копейки, всё равно всё в Москву уходит. Так какая мне разница, чья рожа на плакате напечатана? Депутат мне забор на даче не вкопает и карбюратор не настроит. Мой мэр — это начальник смены, который мне премию закрывает, а остальное — телевизор для пенсионеров...

  Мужики с открытыми ртами слушали, как я зимовал на Камчатке после землетрясения или как работал в Калининграде — для них это было как полет на Луну.

 А стоило мне замолчать, они мгновенно съезжали на свое, родное. Часами спорили, какие свечи в мороз лучше выгребают — наши энгельсские А17ДВРМ или японские «Денсо». Песочили местных безруких мастеров с СТО, которые только деньги дерут, и ковыряли вечный карбюратор «Солекс». Ну и, конечно, доставалось пороху:
— Да говорю тебе, «Сокол» нынешний — говно! — горячился один, закусывая самогон крольчатиной. — Раньше банку откроешь — эфиром пахнет, утка навылет шилась! А сейчас бабахнешь — полствола несгоревшего мусора, а птица подранком уходит! На заводах крутить разучились!

Второй ему доказывал, что дело в пыжах, а порох надо вешать на аптекарских весах, а не сыпать дозатором...

  Ты сидишь в этой простыне, от тебя идет пар, в руке кружка, а в ушах — этот неспешный, родной гул. И понимаешь: вот она, настоящая жизнь. Пахнущая дегтярным мылом, березовым листом, хорошим первачом и гаражным бензином. Жизнь, которую не купишь ни за какие деньги ни в администрации, ни в интернетах.