Пламя, миазмы и маска волчицы

Снег падал на площадь крупными, неторопливыми хлопьями, превращаясь в пепел над величественным языческим костром. Искры взлетали в темнеющее зимнее небо, отражаясь в багровых знаменах и гирляндах, растянутых между старинными деревянными домами и шпилем заснеженного храма.

Жители Проклятого Дола кружились в диком танце, скрывая лица под резными звериными личинами. Но в самом центре этого гула и жуткого веселья стояли двое, к которым никто не смел приблизиться ближе, чем на расстояние удара меча.

Волк и его Княжна.

Его имя шептали с ужасом — Властелин Туманных Кряжей. Его лицо давно сгорело в огне древних миазмов, оставив вместо кожи страшно изувеченные шрамы. Чтобы не внушать отвращения и ужаса своим подданным, он скрыл своё увечье за бледной лисьей маской с кроваво-красными рунами, а плечи укутал в массивный меховой плащ и алый платок.

Полгода назад он совершил то, за что его проклял весь свет — ворвался в светлый замок Великого Князя, выжег стражу и украл его единственную дочь. Он забрал её силой, объявив своей женой перед лицом древних, давно забытых богов. Она плакала, вырывалась, проклинала его изуродованный лик и клялась, что скорее выпьет яд, чем покорится человеку, чьи легкие дышат отравленным туманом.

Но миазмы Проклятого Дола не щадят никого.

Они медленно проникали в её кровь, отравляя и перерождая её. Властелин не держал её в цепях. Он дал ей выбор: сбежать и погибнуть от яда в первые же сутки, или разделить с ним его бремя, его тёмную магию и его проклятие.

И она смирилась.

Она не просто смирилась — она выпила эту тьму до дна.

Сегодня она стояла рядом с ним, облаченная в роскошное чёрное платье со сложным плетением кружев и цепочек. Её серебристо-белые волосы ниспадали из-под алого капюшона, точь-в-точь повторяющего капюшон её похитителя. На её лице покоилась точно такая же белая лисья маска — знак того, что она больше не гордая княжна из светлого замка.

Она стала Хозяйкой Мертвых Кряжей.

— Ты не жалеешь, Рагна? — его низкий, глухой голос пробился сквозь треск костра. Он звучал так, словно проходил сквозь обожжённые связки и слой кованой стали.

Мужчина облокачивался на рукоять своего тяжелого двуручного меча, воткнутого в снег. Его затянутые в тёмную кожу пальцы крепко сжимали эфес с алым рубином.

Девушка не вздрогнула. В её груди больше не было страха перед ним или его уродством. Под маской её глаза горели тем же багровым, потусторонним огнем, что и у её мужа.

— Жалеть о чём, мой князь? — тихо ответила она. Её голос звучал ровно и холодно, точно зимний ветер. — О том мире, где меня держали в золотой клетке и готовили в жертву чужой политике? Или о том, что теперь этот город склоняется передо мной так же, как и перед тобой?

Она слегка наклонила голову, касаясь плечом его мехового наплечника.

— Миазмы стали моей кровью, — продолжила она, поднимая тонкую руку в чёрной перчатке и касаясь гладкого дерева своей маски. — Твоя тьма — моим домом. Если ты урод, то я — твоя тень. И больше никто не увидит наших лиц.

Властелин едва заметно вздохнул. В этом движении не было жестокости — лишь глубокое, пронзительное облегчение мужчины, который нашел единственную душу, способную не просто вытерпеть его проклятие, но и забрать половину его боли себе.

— Они придут за тобой, — прошептал он, глядя на то, как языки пламени взмывают к небу. — Твой отец соберёт войско.

— Пусть приходят, — откликнулась девушка, и на её губах под маской скользнула темная, опасная улыбка. — Они ищут беззащитную княжну. Но встретят лишь Волчицу Проклятого Дола.

Она сжала его локоть. И в этом суровом, мрачном жесте было больше верности, чем во всех клятвах, которые ей когда-либо шептали в светлых бальных залах.