Дефолт семьи или Почему бабы — курицы?

  На кухне пахло сложносочинённо. Первым слоем — вчерашней селёдкой, вторым — постным маслом, перегретым до чёрных душистых ям на дне сковородки, третьим — сигаретами Марии, они выжигали кислород и этим держали всё пространство в вечном, душном угаре. На столе лежала та самая прощальная записка от Вероники, и её углы топорщились, будто бумага сама жаждала отомстить.

— Почему бабы — курицы? — Олег шмякнул ладонью по столу, отчего гранёные стаканы жалобно звякнули. — Ты мне ответь, Коля, как юрист пролетариату. Почему они, сука, как эти пернатые твари? Курица ведь что делает, когда землю лапами гребёт? Она всё от себя отбрасывает! Весь навоз, всю землю, червей полезных — всё назад, когтями от себя, к чертям собачьим! Вот и Вероника так же. Хрясь лапой — и нет семьи.

Водка «Жириновский» шла тяжело, с маслянистым, сивушным нутряным духом — не та хрустально-ледяная, что Николай привычно цедил на банковских фуршетах между двумя тостами, а злая, псковская, выжигающая глотку, как кипяток из жестяного чайника.Но - август 2008 - пей, что наливают...

 Николай брезгливо посмотрел на записку. Вероника свалила технично: втихаря уволилась, выписалась, развелась через загс по-быстрому - детям уже 18, собрала шмотки и поминай как звали. На клочке бумаги её аккуратным, учительским почерком было выведено: «Сидите в своей дыре, немытые чухонцы. А я поехала румынский паспорт получать. В Италии жить буду, среди белых людей».

— Ладно тебе, Олежка, не вой, — Маша, гражданская жена Олега, крупная, дородная, с добрым, будто из сдобного теста вылепленным лицом, шумно вздохнула и пригубила из своего стакана. Она пила эту псковскую отраву наравне с мужиками, даже не крякая, только заедала кружком солёного огурца. 

 У неё и самой в душе горел свой, купчинский костёр. — Туда ей и дорога, шлюхе румынской. Ты обо мне подумай. Мои-то крали, дочки-переростки, совсем с ума посходили. Запрещают расписываться мне, и всё тут! Извелись, паршивки. Боятся, что ты, Олег, на их долю в Купчино лапу наложишь. А там ведь — тьфу, двушка несчастная, по девчонке у каждой на голове сидит.

Николай, аккуратно поправив воротник дорогой сорочки, неуместной в этой прокуренной конуре, посмотрел на Машу, потом на Олега. Сивуха уже ударила в голову, разгоняя банковский лоск и обнажая простую, как рельс, житейскую злость.

— А ты подари, Маш, — вдруг отрезал Николай и придвинул к себе стакан. — Возьми и подари им свои метры прямо сейчас. Оформи дарственную на обеих внучек. Одной половину, другой половину. И всё! Шах и мат, ёлки-палки. Никакого размена до их восемнадцатилетия не будет, пусть сидят и радуются, сучки малолетние. Зато зубы свои скалить перестанут. 

Да и вообще — смыслы менять надо! Плюсовать надо в этой жизни, а не отнимать! Вот я и Альку к себе плюсую, и Иру, и никто у нас, заметим, не дерется, все при деле. И вы с Олегом плюсуйте, живите большой семьей. Сашка вон, сын Олега, крестник мой, тебя, Маша, зауважал, как родную. И все - выпили.

Николай хмыкнул, прищурился на Машу хмельным глазом и покрутил пустую рюмку:
— Вот я тут представил грешным делом… Чисто теоретически. Вот забеременеет от меня сейчас какая-нибудь девчонка помоложе в общаге Кулька. И что? Неужто Аля и Ира мне сразу скажут: «Пиздуй по холодку, Николай Иванович»?

— Да хер ты угадал, любимый! — раздался звонкий, уверенный голос из коридора.

В дверях кухни появилась Аля. Она скинув пальто, обдала свежим воздухом прокуренную конуру и решительно подошла к столу, скрестив руки на груди.

— Заканчивайте партийный ацетон жрать, мужики, — Аля зыркнула на бутылку «Жириновского». — У меня там полбутылки нормальной «Финляндии» заначено, сейчас принесу. И суп в холодильнике стоит, горячего поешьте. Маш, а ты чего стесняешься? Бери всегда, открывай, корми наших мужиков, мы же все свои. 

 А я тебе, Коля, просто отвечу на твой дурацкий вопрос. Я — одиночка блокадная, ты — псковский, от земли, потому мы людей к себе и тянем, «плюсуем», как ты говоришь. И Ирка подмосковная — тоже одиночка. Отец помер, мать спилась. Вот ты Дом из одиночек и строишь. Общий. Тебе же самому, по большому счету, ничего в этой жизни не надо, кроме этой яхты твоей. «Жигули» вон Олегу отдал просто так… Нам тепло нужно, люди живые вокруг нужны, дети. И если баба в Кульке действительно есть — знакомь давай, не бойся! Нам дети нужны, мы всех обогреем. Да, Маша?

Маша, внезапно оживившись, отставила стакан с «Жириновским» и с достоинством расправила плечи:

— И то правда, Аль… Я же в мае 2008 сама в Москве на съезде была. Меня как редактора нашей питерской партийной газеты ЛДПР туда официально откомандировали, номер специальный готовить. Своими глазами из президиума видела! Вольфович на этот съезд вообще всех позвал — и жён своих бывших, и детей, даже тех, кого только вчера нашли, и братьев внебрачных. Всех в один ряд посадил, каждого обогрел, никого на растерзание не оставил. Одной огромной кучей живут, плечом к плечу. Вот это масштаб, я понимаю! Настоящий мужик, всё в дом, всё к себе плюсует!

— Вот именно! — отрезала Аля. — А курвам этим бизнесовым, типа машкиных лядей купчинских, им  - только бабки да квадратные метры подавай. Оттого они раба себе в мужья и подыскивают, чтоб понукать да кроить. А людей от себя отбрасывают, как курицы навоз. Заходила намедни Лида твоя. На массаж. Хореограф из Кулька на пенсии. Дойки там — и сейчас — мама моя! Уважуха — Коля! Когда я сказала, что после нее с тобой жила, она и спросила: «А ты не ревнуешь?» Я и ответила — если бы она родила, я бы за Колю порадовалась. А она мне — если бы кто еще от Коли родил — я бы тоже… Нормальная баба. Вот тебе и ответ на вопрос, Коля. А про тебя, Мария, скажу — все отльется лярвам твоим. Ты в Лениздате сутками пахала, все на них. А они тебя — нахер. Так и внучки дочек твоих туда же пошлют. Проверено!

  Аля подошла к плите, выключила конфорку и повернулась к столу:
— Клавдия вспомнилась, — сказала она и разлила горячее по глубоким тарелкам. — Эта дворничиха как раз всю сутолоку жизни несла с чистым пензенским упрямством. Приехала в Ленинград девчонкой, долго на заводах пахала, метлой в сырых дворах махала. Муж баранку мебельного фургона крутил, копейка трудовая водилась. В восемьдесят пятом ей сорок пять исполнилось. Заводские заработки в пыль обесценились, и ушла она в МЖК маляром. Рабочими руками шпаклевала, белила и зубами вырвала двушку на первом этаже в новом корпусе. Но оклада не хватало, и Клавдия снова взяла метлу — пошла здесь же в дворники и консьержки.

Аля опустилась на свободный стул и вздохнула:
— Я ведь к ней пришла в 2004 году с запиской от Олега. Предложила плату за угол, чтобы поставить массажный стол. Она меня тогда смерила взглядом и спрашивает: «Бесплатно, что ль, своих массируешь?» Я говорю: «МЖК-овских по записке — бесплатно. Чужих — за деньги».  Она подумала и согласилась: «Ладно. Мне оклада мало. А сама у кого живёшь?» — «С Николаем, — отвечаю. — Он в Москве на заработках мотается». Так мы с ней и сошлись.  Однажды я поехала с Клавдией на поезде на её родину, в пензенскую деревню. Но там никого не осталось: старый дом по самую крышу в землю врос, вокруг пустота. За вечерним чаем в Питере она со мной горькой мудростью делилась: «Ты за мужем-то приглядывай. Мой в том же восемьдесят пятом пошёл проводником на поезд „Петербург — Самара“. Покатался три года, а в восемьдесят восьмом остался там с молодой бабой. Двух деток ей родил, про меня забыл. И сын туда же. Служил на пароходе в Балтийском морском пароходстве. Когда БМП обанкротилось, выучил язык и ушёл на иностранные трампы механиком. Нашёл бабу в Австралии, женился, гражданство получил. Пишет раз в год. Все разлетелись, на родине пусто, я одна с метлой в МЖК. Плохо, что своего угла у тебя нет».

Николай молча крутил пустую рюмку, а в голове у него, как рефрен, прокручивалась та душная, победная суета. Он ведь сам этот сценарий ещё годами ранее по косточкам разобрал, когда случайно перехватил Клавдию у подъезда и выведал её волю - завещать квартиру Альке. Это он, Николай, упрямо настоял, чтобы перед визитом к нотариусу старуху  обследовал психиатр на Пряжке, а потом он через Красный Крест выслал официальную бумагу её сыну в Австралию. Николай затянулся горьким сигаретным дымом, и перед глазами ясно встало, как Алька рассказывала ему про тот визит:

«Вся история всплыла душным летом 2005 года, когда Клавдии уже не было. В дверь квартиры 33 постучали. На пороге стоял загорелый блудный сын из Сиднея с адвокатом. Узнав, что метры отошли чужой массажистке, он пришёл в ярость и орать начал: „Мой адвокат завтра подаёт иск! Докажем, что старуха не соображала, что делает. У меня есть год с момента, как я узнал. Освобождай помещение!“ А я спокойная оставалась. Коля-то этот сценарий ещё годами ранее просчитал, когда случайно встретил Клавдию во дворе и узнал о её воле. Он настоял, чтобы в день визита к нотариусу она прошла официальное медицинское освидетельствование у психиатра на Пряжке, подтвердившее вменяемость. Затем через Красный Крест Коля организовал отправку уведомления сыну в Сидней. Так что я просто достала его пухлую папку и выложила документы перед этой ищейкой австралийской: „Вот квитанции за коммуналку, которую ты не платил. Вот справка с Пряжки. Но главное — ты пролетел по срокам. Мать уведомила тебя через Красный Крест ещё в 2005-м. Вот копия с твоей сиднейской подписью. Ты всё знал три года назад, твой год на оспаривание давно сгорел“. Адвокат его бегло пролистал бумаги, вздохнул и шепнул клиенту: „Здесь ловить нечего, суд мы провалим“. Австралийский гость и исчез».

Николай усмехнулся своим мыслям, поднял глаза и переставил стакан поближе к записке Вероники. Негромко, уже без прежней хмельной злости, он подытожил:

— Эх! Вот почему бабы от себя-то гребут, а? Курицы и есть. Им ведь некому отдать метры будет, как Клавдии с первого этажа. Тоже родня отгребали всё от себя, в итоге чужой бабе хата ушла.

Аля молча поднялась, подошла к холодильнику и достала оттуда холодную, запотевшую бутылку «Финляндии». Вернувшись к столу, она ловко скрутила винтовую пробку, уверенной рукой налила всем по новой и подняла рюмку:
— Давайте за нормальных баб, мало нас осталось...