Антошка, Антошка, готовь к обеду ложку! Один из рассказов сборника.

Когда мать привезла Антона к деду, она сказала, что деревенский воздух пойдёт ему на пользу.

— Посмотри, какой загорелый станет! — радовалась она, поправляя сыну воротник рубашки. — А то сидит целыми днями дома, телевизор да улица. Хоть дед тебя человеком сделает.

Антон тогда промолчал. Он вообще предпочитал помалкивать, когда взрослые принимали решения за него. Всё равно никто не спрашивал, чего хочет он сам.

А хотел он остаться в городе. Там были друзья, кинотеатр, мороженое в бумажных стаканчиках и двор, где можно было просидеть до темноты, слушая музыку на кассетнике. Здесь же были комары, пыльная дорога, туалет во дворе и дед Иван Петрович, который вставал ни свет ни заря и считал, что внук должен делать то же самое.

— Мужчина, — говорил дед, глядя на Антона поверх очков, — должен уметь работать. А то вырастешь такой, что даже гвоздя в стену забить не сможешь.

Антону было четырнадцать. Он ещё не знал, каким мужчиной станет, зато совершенно точно знал, каким быть не хотел: таким, как дед.

Иван Петрович был мужиком крепким, жилистым, с большими ладонями и голосом, от которого дребезжали стёкла в старом буфете. Всю жизнь он проработал в колхозе, пережил войну в детстве, послевоенный голод и несколько партийных руководителей. У него имелось твёрдое мнение обо всём на свете, и особенно о том, как следует воспитывать молодёжь.

Мать уехала в тот же день.

— Слушайся деда, — сказала она, целуя Антона в макушку. — Не расстраивай его. Я в августе приеду.

— Ага.

— Что «ага»? Обещай, что будешь помогать.

— Обещаю.

Мать уехала на автобусе, оставив после себя запах духов и два яблока в кармане Антоновых шорт. А дед уже через десять минут выдал внуку старые резиновые сапоги, выцветшую кепку и лопату.

— Пошли.

— Куда?

— Картошку окучивать.

Антон посмотрел на лопату.

— Сейчас?

— Нет, зимой. Конечно, сейчас!

И дед засмеялся собственной шутке.

Так начались каникулы.

Каждое утро Антон просыпался от того, что дед распахивал дверь и объявлял:

— Подъём! Солнце уже встало, а ты лежишь!

Потом были куры, вода из колодца, дрова, огород, сарай, прополка. Если Антон делал работу медленно, дед говорил, что у него руки растут не оттуда. Если торопился и что-нибудь ломал, дед говорил, что у него не руки, а одно недоразумение.

А когда внук начинал жаловаться, Иван Петрович неизменно отвечал:

— Мы в твои годы не ныли.

— Дед, а ты в мои годы телевизор видел?

— Не умничай.

— Я просто спрашиваю.

— А я просто говорю: работай!

И тогда дед начинал петь.

— Антошка, Антошка, пойдём копать картошку!

Пел он нарочно громко, с весёлой ухмылкой, словно выступал на концерте в сельском клубе. Песня ему нравилась. А ещё больше ему нравилось, как при первых её словах у внука делалось такое лицо, будто того заставляли есть мыло.

— Дед, ну хватит.

— А чего хватит? Хорошая песня.

— Она для маленьких.

— А ты у нас уже большой? Большой только штаны пачкать. Антошка, Антошка…

Дед подхватывал лопату и отправлялся к грядкам.

Антон шёл следом.

И копал.

К середине июля Антон начал ненавидеть картошку.

Не просто не любить, не просто считать её скучным занятием. Он ненавидел её всем существом. Ему казалось, что она растёт в земле специально для того, чтобы испортить ему жизнь.

Картошка была везде. В огороде, в погребе, в дедовых разговорах, в мешках у крыльца. Дед мог обсуждать её за завтраком, за обедом и перед сном. Он знал, когда её поливать, когда окучивать, как отличить хорошую ботву от плохой и почему нынешняя молодёжь ничего не понимает в настоящем хозяйстве.

Антон мечтал о городе.

Он представлял, как вернётся во двор, как Серёга спросит, где он пропадал всё лето, а он ответит: «Да так, у деда». И больше ничего рассказывать не станет. Потому что объяснять, как он провёл два месяца, было стыдно.

Однажды после обеда он попытался сбежать на речку.

Дед заметил его у калитки.

— Ты куда?

— Купаться.

— А огород?

— Я утром поливал.

— Поливал он! А прополоть кто будет?

— Дед, ну жара же!

— В жару картошка тоже растёт.

Антон сжал зубы.

— Я не хочу.

Дед медленно повернулся к нему.

— Что ты сказал?

— Ничего.

— Нет, ты сказал, что не хочешь. А кто тебя спрашивает, хочешь ты или нет? Я тебя кормлю? Кормлю. Одежду покупаю? Покупаю. Крыша над головой есть? Есть. Так будь добр, отрабатывай.

— Я тебе не батрак!

Дед замолчал.

Антон и сам испугался собственных слов, но отступать уже не хотел.

— Я не просился сюда! Это мама меня привезла!

— А мать твоя, значит, плохого тебе желает?

— Я этого не говорил!

— А что ты говорил?

— Дед, отстань!

Иван Петрович шагнул к нему.

— Ты со мной так не разговаривай. Я тебе не дружок из твоего двора.

Антон отвернулся и пошёл к огороду. Он знал, что спорить бесполезно. Дед всё равно заставит его работать, а вечером за ужином ещё раз прочитает лекцию о неблагодарности.

У грядок было душно. Над землёй висело горячее марево. Антон копал, вытирая пот рукавом, и представлял, как бросает лопату прямо посреди огорода, идёт к остановке и уезжает первым же автобусом.

Но автобусы ходили редко. Денег у него почти не было. А дед, если догонит, наверняка приволочёт его обратно за шиворот.

Поэтому Антон копал.

— Побыстрее! — кричал дед с соседней грядки. — До вечера управиться надо!

Антон ударил лопатой по земле.

— Да копаю я!

— Не огрызайся!

Он снова ударил лопатой.

— Антошка, Антошка, пойдём копать картошку!

Антон замер.

— Дед, прекрати.

— Что прекратить?

— Песню эту!

— А что такое? В ней что, плохое говорится?

— Я сказал, прекрати!

Дед рассмеялся.

— Ишь ты, командир нашёлся. Ещё указывать мне будет. Антошка, Антошка…

Он запел громче.

Антон стиснул черенок лопаты так, что побелели пальцы.

— Ненавижу тебя!

— Что-о?

— Ненавижу! Слышишь? Ненавижу эту деревню, картошку твою, твои песни! Всё ненавижу!

Дед перестал улыбаться.

— А ну повтори.

— Ненавижу!

— Ах ты, щенок!

Иван Петрович двинулся к внуку, тяжело ступая по рыхлой земле.

— Я из тебя человека сделать хочу, а ты…

— Да не хочу я человеком быть по-твоему!

— Ах ты…

Дед замахнулся рукой, собираясь дать внуку затрещину.

И вот тут Антон сорвался.

Он не думал о последствиях. Не представлял ни милицию, ни суд, ни мать, которая будет плакать. В его голове не было ничего, кроме ярости, копившейся неделями.

Он поднял лопату и ударил.

Удар оказался сильнее, чем Антон ожидал.

Металлическая часть лопаты пришлась деду по голове. Иван Петрович пошатнулся, словно собирался что-то сказать, но слова не вышли. Он выпустил из рук черенок, сделал неловкий шаг назад и упал на землю.

На мгновение Антону показалось, что дед просто оступился.

— Дед?

Старик не ответил.

Антон стоял с лопатой в руках и смотрел на него. Потом медленно опустил её на землю.

— Дед, хватит. Вставай.

Иван Петрович лежал на боку. На седых волосах у виска выступила кровь, затем потекла по лицу, оставляя тёмный след на коже. Одна рука старика оказалась под телом, другая лежала на земле ладонью вверх.

Антон присел рядом.

— Дедушка?

Он тронул его за плечо.

— Дед, я же не хотел.

Старик не двигался.

Антон встряхнул его, сначала осторожно, потом сильнее.

— Вставай! Слышишь? Вставай!

Но дед не вставал.

Вокруг стояла обычная летняя тишина. Где-то за огородом лаяла собака, у соседей звякнуло ведро о край колодца. Над грядками кружили мухи.

Антон посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Он поднялся и сделал несколько шагов назад. Потом вернулся. Снова присел возле деда, прижал пальцы к его шее, как видел однажды в кино, но не понял, чувствует ли что-нибудь.

— Дедушка, ну пожалуйста…

Он заплакал.

Плакал громко, по-детски, с открытым ртом и судорожными вдохами. Ещё утром ему хотелось, чтобы дед исчез, чтобы он больше никогда не услышал ни его голоса, ни его проклятой песенки. Теперь он хотел только одного: чтобы Иван Петрович открыл глаза, поднялся и назвал его лентяем.

Антон бы даже согласился копать картошку до самого сентября.

Он бы поливал огород, таскал воду, чистил сарай. Он бы выслушивал все дедовы наставления и даже улыбался бы, когда тот запевал.

Только пусть дед встанет.

Но Иван Петрович не вставал.

И тогда Антон испугался по-настоящему.

Он бросил лопату возле грядки, побежал к колодцу, умылся ледяной водой и долго тёр руки о штаны. Потом вернулся в дом, сел на табуретку и уставился в стену.

В голове крутились обрывки мыслей.

Я не хотел.

Он сам виноват.

Я же просто хотел, чтобы он замолчал.

Что теперь будет?

Антон слышал, как на улице хлопнула калитка. Кто-то прошёл мимо дома. Потом послышались голоса.

Он не поднялся.

Когда в дверь постучали, мальчик вздрогнул так, что едва не опрокинул табуретку.

— Антон! — позвал сосед. — Ты дома?

Антон молчал.

Дверь открылась.

А дальше всё произошло быстро: чужие шаги, испуганный вскрик, беготня по двору, разговоры вполголоса. Кто-то отправился звонить в сельсовет. Кто-то побежал за фельдшером.

Антон сидел на кухне и смотрел на свои грязные ногти.

Ему казалось, что стоит ему поднять голову, как все сразу поймут, что это сделал он.

И он решил, что будет молчать.

Старшего лейтенанта Николая Сергеевича в деревне знали все.

Он служил здесь уже восьмой год, жил в небольшом доме возле сельсовета и умел разбираться в деревенских делах, которые порой были сложнее любого городского преступления. Он знал, кто ворует сено, кто по ночам таскает яблоки из чужого сада, кто бьёт жену после получки и кто раз в месяц клянётся больше не пить.

Николай Сергеевич не любил спешить с выводами. Он предпочитал сначала послушать людей, потом посмотреть на место происшествия и только после этого решать, что делать дальше.

Когда ему сообщили о смерти Ивана Петровича, он первым делом спросил:

— Внук где?

— В доме сидит.

— Один?

— Один.

— Ну что ж. Пойдём знакомиться.

Антон сидел за кухонным столом. Перед ним стоял стакан воды, на клеёнке лежала крошка хлеба. Он не притронулся ни к тому, ни к другому.

Участковый вошёл, снял фуражку и положил её на подоконник.

— Здравствуй, Антон.

— Здравствуйте.

— Николай Сергеевич. Участковый. Ты меня, наверное, видел.

— Видел.

— Ну вот. Давай поговорим.

Он сел напротив и внимательно посмотрел на мальчика.

Антон старался не смотреть ему в глаза.

— Ты знаешь, что с дедушкой случилось?

— Нет.

— Совсем ничего не знаешь?

— Нет.

Участковый помолчал.

— А где ты был сегодня после обеда?

— На огороде.

— Один?

— С дедом.

— И что делали?

— Картошку копали.

Николай Сергеевич кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

— А потом?

— Потом я домой пошёл.

— А дед?

— Остался.

— Зачем?

— Картошку копать.

Участковый посмотрел на мальчика долгим взглядом.

— Понятно.

Он достал из кармана блокнот, что-то записал и снова поднял глаза.

— Антон, ты с дедом ладил?

— Да.

— Не ссорились?

— Нет.

— Совсем?

— Ну… иногда.

— Из-за чего?

— Да так.

— «Да так» — это не причина.

Антон пожал плечами.

— Он заставлял меня работать.

— А ты не хотел?

— Не хотел.

— И что дед говорил?

Антон молчал.

— Пел, наверное? — неожиданно спросил участковый.

Мальчик поднял голову.

— Что?

— Песенки дед твой любил. Соседи говорят, он у тебя певец был.

Антон сглотнул.

— Любил.

— И что пел?

— Разное.

— А про картошку?

Антон снова опустил глаза.

Николай Сергеевич закрыл блокнот.

— Ладно. Давай начнём сначала.

Он не повышал голос, не стучал кулаком по столу и не грозил мальчику тюрьмой. От этого Антону становилось только хуже. Он ждал крика, ждал, что его схватят за воротник и потребуют признаться. Но участковый разговаривал спокойно, словно они обсуждали пропавшую курицу.

— Ты дедушку любил?

— Любил, — быстро ответил Антон.

— Сильно?

— Очень.

— А он тебя?

Мальчик замялся.

— Конечно.

— Тогда чего вы ругались?

— Мы не ругались.

Участковый вздохнул.

— Антон, я ведь не первый день работаю. У вас на огороде соседи всё слышали. Ты кричал, дед кричал. А потом вдруг стало тихо. И ты один вернулся в дом.

Антон побледнел.

— Я… я ничего не делал.

— Я пока и не говорю, что делал. Я спрашиваю.

— Я деда не бил!

Слова вырвались слишком быстро.

Николай Сергеевич замолчал.

Антон понял, что сказал лишнее, но исправить уже ничего не мог.

— А кто тебе сказал, что его били? — тихо спросил участковый.

Мальчик открыл рот, но не нашёл ответа.

— Ну? — Николай Сергеевич чуть наклонился вперёд. — Кто сказал?

Антон заплакал.

— Я дедушку любил!

— Я слышал.

— Он хороший был!

— Хороший?

— Да!

Участковый посмотрел в окно. За стеклом темнело. На огороде виднелись грядки, а возле них — забытая лопата.

— Антон, — сказал он наконец. — А зачем ты мне всё время рассказываешь, что любил дедушку? Я ведь тебя не спрашивал, любил ты его или нет. Я спрашиваю, что произошло на огороде.

Антон затряс головой.

— Ничего!

— Значит, ничего?

— Ничего!

— А лопата?

— Какая лопата?

— Та, что возле грядки лежит.

Мальчик замолчал.

— На ней кровь, Антон.

Он закрыл лицо руками.

— Я не хотел…

Николай Сергеевич не перебивал.

— Я не хотел, — повторил Антон. — Он всё время меня заставлял. С утра до ночи. Я просил отдохнуть, а он не давал. И песенка эта… Он всё время её пел!

— Какая песенка?

Антон всхлипнул.

— «Антошка, Антошка, пойдём копать картошку». Он знал, что меня это бесит. Специально пел. Я ему говорил, чтобы перестал. А он смеялся.

Участковый посмотрел на него внимательно.

— И ты ударил его?

Антон долго молчал.

Потом кивнул.

— Да.

— Лопатой?

— Да.

— По голове?

Антон снова кивнул.

Николай Сергеевич закрыл блокнот.

В комнате стало тихо.

За стеной тикали старые часы. На плите остывал чайник. Через открытое окно тянуло запахом нагретой земли и полыни.

— Знаешь, Антон, — сказал участковый, — я много чего за свою службу повидал. Люди ссорятся. Кричат друг на друга. Иногда говорят такое, за что потом стыдно всю жизнь. Но далеко не каждый хватает лопату.

— Я не хотел его убивать…

— А что хотел?

Антон заплакал ещё сильнее.

— Чтобы он замолчал.

Николай Сергеевич медленно поднялся.

— Понятно.

Он надел фуражку, взял со стола блокнот и направился к двери.

Антон сидел неподвижно. Ему казалось, что сейчас участковый уйдёт, позовёт кого-нибудь и больше никогда не вернётся. А потом приедет мать, и всё начнётся заново — только уже без деда.

— Николай Сергеевич…

Участковый остановился.

— Что?

— А меня посадят?

— Это уже не мне решать. Тебе четырнадцать, следствие разберётся. Но отвечать за то, что ты сделал, придётся.

Антон шмыгнул носом.

— Я ведь дедушку любил.

Николай Сергеевич некоторое время смотрел на него, потом негромко произнёс:

— Знаешь, парень, любить человека — это не значит, что можно его убить, когда он тебе надоел.

Он открыл дверь и вышел на крыльцо.

Антон остался сидеть за столом, слушая, как скрипят доски под тяжёлыми участковыми сапогами.

На улице уже стемнело.

Николай Сергеевич спустился с крыльца и направился к калитке. У соседского забора стояли двое мужчин, негромко разговаривали. Увидев участкового, они замолчали.

— Ну что? — спросил один.

— Разберёмся, — ответил Николай Сергеевич.

Он прошёл несколько шагов по пыльной дороге, остановился и вдруг тихонько запел:

— Антошка, Антошка, возьми к обеду ложку…

Мужчины переглянулись.

Участковый повернулся к дому, где за окном всё ещё сидел четырнадцатилетний мальчишка, и добавил уже обычным голосом:

— Это тебе в тюрьме пригодится.

Он поправил фуражку и пошёл к сельсовету.

А над деревней опускалась тёплая летняя ночь. Где-то лаяли собаки, стрекотали кузнечики, хлопали калитки. В соседнем доме женщина звала детей ужинать.

Жизнь продолжалась.

Только на дедовом огороде так и осталась лежать лопата.

А картошку в тот год выкопали соседи.

И больше никто в этом дворе не пел про Антошку.

Ссылка на весь сборник рассказов: https://author.today/work/656727