Примадона

«Ростов» с будённовкой да сабельками почему-то особо не нравился. Вроде вкусный, но ежели с фильтром, так надо бы чего вкуснее, хотя б пропавший у нас и вездесущий на Кавказе «Конгресс». Ну, а «наша марка», наша марка ответом буржуинам…

О те годы Михаил Афанасьевич Булгаков обретался в памяти лишь как Полиграф Полиграфович Шариков, доктор Борменталь и профессор Преображенский. Читанный в школьные годы и опосля пару месяцев роман о похождениях сатанинской свиты и самого Князя Тьмы по Москве-златоглавой эпохи НЭП пока не отложился. Да и главное во всём наличии ростовской табачки было вовсе не упоминание давней-предавней марки тех, что:

- Дай папиросочку, у тебя брюки в полосочку…

Главное было в самой фабрике, в её цехах, мешках, картонках и поставках на рынки свободной демократической России, вне сгинувшего плана пятилеток насыщавшей себя, и свою армию само собой, как выходило. Именно срочка заставила полюбить Донтабак откровенно, искренне и чисто, как возможно лишь в юности. Хорошо, не на всю жизнь.

- Примадонну будете, пацаны? – спросил Вертий, и мы ничего не поняли. – Чо?

Разные времена – разные триггеры, понятия, определения и остальное. Примадонной в девяностые, явно пожелав так сама, записалась Зайка румыно-болгарина, бабанька Пугачиха, о ту пору творящая свой шабаш Лысой горы на Первом как душе захочется, задвигая, продвигая, сокрушая и размазывая по полу, втаптывая в грязь и мешая с навозом неугодных. Помните Сергея Васильевича Челобанова, а, поцики и чиксы? То-то же, а он был, пока не случился у них с бабкой пугачихой какой разлад и не полетел Челобанушка куда-то в сторону эстрадного Аида, растворившись во времени, поющих трусах и клипах Юрия Грымова. 

Примадонна была одна и как нам её предлагал Вертий мы конкретно так не вкурили. Пока не увидели пачку, не поняли надругательства над почти авадакедаврой Г4Зима и вкусили от щедрот нашего дальнометриста сладковатого, мягкого, духовитого, помнящего традиции станицы Вешенской, не иначе, с её домашним сладким самосадом, дымка донской примины. 

- А что это у вас такое, товарищ стршыйлейтнант? – лихо поинтересовался Приходан.

- Ермак, - меланхолично сказал понаехавший с проверкой курносый брат-близнец нашего командира, - и не проси, воин, вас таких стрелков – как дураков за баней по субботам.

Что подумал по этому поводу наш сержант никто не знал, но вдруг засуетился Атаман, за ним озабоченно заходил Пингвинёнок Ло-Ло, а где-то к отъезду машины на ТГ, младший, на пару часов, Надточей явно не досчитался в кармане бело-голубой пачки с суровым профилем былинного богатыря в шлеме-ерусланке. 

- Такого говна пожалел, - сказал вечером кто-то из два-семь, гасясь в кузове 131-го, - а ещё шакал, смолит дерьмо какое-то, я б щас элэмчку бы засадил, да, пацаны?

«Ермак» нам попался где-то в районе Аргунского ущелья, когда в третью роту понаехал командовать на усиление Бес, Бес привёз целый пакет разномастных продуктов табакпрома, Бес не особо жаловал панибратство, но торчать посреди сыро-продуваемых полей напротив какого-то по счёту выхода из проклятой горной низины, торчать там к концу девяносто девятого и вестись на просьбы пацанов-срочников, даже Бесу такое явно казалось не по понятиям. И, если честно, точка зрения тогдашних будущих дембелей оказалась совершенно правильной – так себе вышла продукция с как бы портретом атамана-покорителя Кучума, Сибири и ваще.

Где-то к концу второго выезда понаехавший на пару недель старшина из новеньких решительно кинул с барского плеча упаковку «Донского», коричневого, пахнущего так же сладко, как в детстве отцовские болгарские. Как и болгарские, Донской оказался с хитростью, совершенно не конкурируя со светлой памятью чёрно-жёлтым Петром, вспоминаемым как благо и манна Небесная, особенно, когда в каптёрках имелся лишь Елец да Усмань. Как Елец оказывался лучше Усмани – диву даться можно, но на сколько-то пунктов меньшей затхлости и большей затяжести, елецкая горлодёрка уделывала усманскую.

Модный XXI век попался вместе с дружескими стояниями блокпостами рядом со всякими СОБР да ОМОН, где рядом катались суровые мужики с Тольятти и Самары, сводный отряд, порой пересекаясь с тольяттинским же отрядом «Мангуст», кошмарившим места заключения в случае непотребств. Мужики сурово шевелили небритыми лицами, временами велись, временами разводились, временами явно желали отвесить нам тумаков, но серо-бело-голубые конкуренты Кента 8-10-12, нам всем зашли. И…

- Есть примадонна, пацаны? – спросил как-то кто-то у нас же на позиции. – Не, тоже Елец?

Елец, Елец, всему полный конец. Колумб Америку открыл, великий был моряк, но заодно он научил весь мир сами знаете чему. Хотя, опять же все всё знают, Колумб ни в чём не виноват. А Примадонна, Примадонна осталась где-то в прошлом вместе с ростовской фабрикой, а примадонна с её вечерами преобразилась в гражданку непонятно какой страны, свинтив оттуда, где имела всё и всех, да и скатертью дорога, в конце концов.

- Устал я чего-то, - сказал как-то ночью Гера, - штаны опять порвались, ботинки померли, в сапогах приходится, старшина кеды забрал, типа не положняк. И как быть? Устал.

Ночь у Аксая смотрела нам в души своими рассыпавшимися бриллиантами, мы смотрели в ответ и чиркали спичками на самом дне окопов, закрывая нашу новую «на троих» в кулаках. Ночь шла своим чередом, завтра будет ещё одна, потом снова и так, казалось, до бесконечности. И, вот ведь, с Примадонной, мягкой и не злой, казалось легче. Угу.