Красный мандат и синие тени

 К началу выкладки завтра третьей части "Плохая хорошая жизнь"

 С Завода Глеба выперли красиво. Такого эксцесса цех не помнил со времён хрущёвских оттепелей: ДНД взял главного инженера с канистрой спирта в разгар сухого закона. Пришлось ему уволиться. Директор, впрочем, не растерялся. Подмахнул ходатайство: «Лучший производственник, командир ДНД — просим предоставить внеочередное место в МЖК на Ржевке». Начальники в цеху перекрестились.

 В МЖК полагалось пахать бетонщиком в разную смену, но Глебу повезло — его уже назначили инспектором в Комитет народного контроля города и направили в Штаб КООД. Поэтому - он в первую. Выдали мандат в красном дерматине, на рукав — красную повязку. Все ночное стало - его. Жил он в Городском штабе на Невском. По субботам — баня с утра и постираться - там же. Спал на продавленном кожаном диване под портретом Дзержинского, который смотрел на это безобразие с пониманием — Железный Феликс и сам спал где придется, когда ломал старый мир. На полу стояли стоптанные армейские берцы — память о морской пехоте ЧФ. Флотский человек не расстаётся с флотом, даже когда флот давно расстался с ним.

  Валютных проституток Невского Глеб знал лучше, чем свои штаты по районам. «Прибалтийская», «Пулковская», «Астория» и новенькая, гигантская «Москва» в конце Староневского. КООД тряс их регулярно, в обнимку с ментами. Ценники стояли жесткие: обычная «плечевая» у вокзала брала червонец или четвертную за перепихон в подворотне, а элита «Астории» оценивала ночь с финном в сто фиксированных баксов — годовое содержание советского инженера. Экономика страны, если разобраться, целиком держалась на этих подворотнях, фарцовке и гостиничных номерах, только никто в Госплане этого не признавал.

 Любку он взял с поличным лично в октябре восемьдесят восьмого, у той же «Москвы» с финской валютой. Девятнадцать лет, глаза наглые, сиреневые тени до бровей, польские сапоги-чулки. В кабинете штаба она села на краешек стула, завернувшись в дефицитный люрексовый шарф, и цедила сквозь зубы:

— Ну что шьёшь, начальник? Спекуляцию? Валютный режим? Пиши сразу — измену Родине. За сорок марок Родину продала, да?

Глеб смотрел на неё с дивана. Устал как собака. От казённых рапортов сводило зубы.

— Дура ты, Любка, — тихо сказал он. — Тебя в лагерь закатают. Или сутенёры в канаве притопят. Чего тебе в Тосно не сиделось?

Любку это не проняло. Она лишь фыркнула, поправила на плече дутый финский пуховик:

— А в лагере, начальник, макароны дают. Думаешь, я от хорошей жизни у «Москвы» коченею? А у меня мама старая там в Тосно. Мне ей что — твой мандат дерматиновый в посылке выслать? Или портрет вон Железного Феликса?

Она вдруг сдулась. Польский люрекс больше не блестел под казенной лампой. Любка принялась яростно размазывать тушь пальцем, как стирают с заиндевевшего окна нарисованный дом.

— А чего там сидеть? Рублей триста в месяц в цеху с ночными — это не жизнь, Глеб. Я жить хочу. Красиво. Понимаешь ты, бесплатный пес?

  Глеб встал, подошел к сейфу, звякнул ключами. Любка сжалась, ожидая бланка в спецприемник. Но Глеб достал из глубин железного ящика завернутую в газету «Правда» краюху серого хлеба и кусок соленого сала — передачу от бабушки из-под Пскова. Достал нож, порезал.

— Ешь, — коротко скомандовал он, положив сверток на стол перед девушкой.

Любка уставилась на еду. Сглотнула слюну, несмело протянула руку, тонкие пальцы с облупившимся перламутровым лаком подрагивали.

— А протокол? — тихо спросила она, не поднимая глаз.

— Протокол подождет, — Глеб вернулся на диван и тоже взял бутер с салом. — У тебя час до закрытия метро, Люба. Ешь, смывай свою мазилку в умывальнике и мотай в свою съемную. И чтоб у «Москвы» я тебя больше не видел. В следующий раз КООД сдаст тебя не мне, а ментам из шестого отдела. Там сало предлагать не будут.

 Ела быстро, по-птичьи, стараясь не шуметь. Потом в углу зашумела вода — Любка казенным мылом оттирала сиреневые тени, возвращая себе лицо обычной девятнадцатилетней девчонки.

Привод они так и не оформили. Глеб порвал черновик протокола прямо под взглядом Дзержинского — единственный документ за всю жизнь, который он порвал по совести. Уходя, Любка оставила на бумажке адрес коммуналки и шлейф дешевых французских духов «Climat», купленных у фарцовщиков. Глеб вздохнул, снял с рукава красную повязку, аккуратно свернул ее и положил под голову вместо подушки. Спать оставалось немного. Потом — бетон в первую смену.

Через неделю после бани он пришёл к ней сам. Без повязки, в старой флотской тельняшке и бушлате.С выстиранными шмотками. Типа - погладить. Больше о том, что происходило в тесной комнате, писать не следует: они  просто вымещали  каждую ночь вместе друг на дружке всю злость на дурацкую эпоху.Были счастливы, но не знали об этом. Денег он с неё не брал, она с него — тем более. В таких делах это и есть высшая форма честности. 

 В восемьдесят девятом мандат КНК превратился в копеечный фантик, и Глеб сообразил это раньше других. Поднял комсомольские связи — единственный актив, который не обесценился, потому что давался бесплатно, — выбил площади через Калининский райком и помог Любке открыть ларёк у Хасанского рынка. Сам, чертыхаясь, таскал ей тяжеленные тюки: турецкие шмотки, польская косметика и презервативы. Косметика шла бойчее всего. Страна хотела не столько есть, сколько нравиться.

  Потом их пути разошлись, как расходятся мосты над Невой. Он получил  в 1991 комнату в МЖК как одинокий и бессемейный. Люба хотела квартиру. Коммуналки Глеба ей было - мало.

 Ларёк ее с треском снесли в девяносто четвёртом — к Играм доброй воли город экстренно наводил мраморную красоту, под которой скреблись ларьки и люди. Глеба уже закрутило по-взрослому: Ленсовет, пиджаки, Госдума. 

 Любка исчезла. Говорили — укатила в Германию с каким-то заезжим коммерсантом. С какой стати Глеб в это верил, оставалось загадкой: Германию он всю жизнь представлял себе исключительно по фильму «Семнадцать мгновений весны».

Вспомнил он её через двадцать лет. Так, между делом, как ветераны вспоминают фронт: с глухой грустью и с большой осторожностью, чтобы, не дай бог, не приснилось.

 Две тысячи пятнадцатый год. Нижний Новгород. Нудный бизнес-форум. Глеб — чиновник в аппарате полпредства: седой, плотный, в костюме, с тяжёлым взглядом бывалого волка, у которого молодость пришлась на очереди за варёной колбасой. В его люкс вошла сорокапятилентняя женщина. Строгое кашемировое пальто, породистое лицо, безупречная укладка. Марина Николаевна, владелица крупной сети бутиков-парикмахерских. Бизнес малопонятный, но доходный — как и всё малопонятное в стране.

 Она села напротив, заглянула в его глаза и вдруг криво усмехнулась той самой, наглой улыбкой из восемьдесят восьмого:

— Ну что, начальник? Шить что-то будешь? Или сразу — измену Родине?

Глеб замер. Сердце под шёлковым галстуком екнуло так, будто он снова очутился на том продавленном диване на Невском. Двадцать семь лет прошло — а диван не забыли. Диваны вообще не забываются.

— Любка… — хрипло сказал он, и голос дал трещину.

Через два года они расписались в Нижнем. Вдвоём — пышные свадьбы устраивают те, кому совершенно нечего вспоминать. Развелись оба технологично. Глеб — сам, тихо, по закону. Детей с прежней женой - моделью не было. А с бывшим мужем Марины, который пытался качать права и делить ее бизнес, Глеб поговорил в машине, вспомнив навыки народного контроля: разок в печень, потом разложил перед ним все его подряды с такой зубодробительной документацией, что прокуратура потом ахнула, а следователь попросил ещё. И дал ему - сутки.

  Бизнесмен вечером подписал все отказы молча, прямо в машине, не выходя на улицу, — а к утру его искали городская прокуратура и УЭБиПК при ГУ МВД - к обеду объявили в федеральный розыск, а к вечереющему горизонту над Волгой он звонил уже бывшей жене - с Северного Кипра.

  В 2016 родилась дочь — Люба. Имя даже не обсуждалось.

  Живут они вместе с той самой непонятной другим честностью на двоих, когда-то сбережённой в ленинградской коммуналке. Строгие юбки на пуговицах Марина носит по-прежнему — и по-прежнему считает, что всё лишнее с человека надо снимать, включая лишнее в его жизни. И необходимый по  делу перипихон мужа на стороне - она спокойно воспринимает как производственные дела. Не волнует совершенно. Чай, сама с панели поднималась.

 А иногда, бывая в Питере, они тихо идут к тому самому - сечас заброшенному дому на Малой Морской. Они любят друг друга на подоконнике, и время щёлкает назад, Марина снова — трусов не носит. 

 Экономика страны, если разобраться, целиком держалась на этом подоконнике. А честность — высшая её форма. Редкая, между прочим, валюта. Её не напечатаешь в подвале, не вбросишь на рынок, не проведёшь через офшоры. Она либо есть — и тогда даже подоконник работает как фундамент империи, либо её нет — и тогда хоть строй небоскрёбы из чистого золота, всё рухнет к полудню.