Рецензия на повесть «Плачущая куколка Петера Рабе»
Торжество зимней куклы
«Роковая кукла» — давно уже традиционный для фантастики сюжетно-фабульный мотив. Как минимум, с XIX века, когда образ игрушки под влиянием внешних культурных факторов стал ассоциироваться не со светлым образом детства, а с чуждой и, как правило, враждебной человеку волей. Примерно тогда, кстати, стал формироваться и психологический эффект «зловещей долины» и его частного случая педиофобии — иррационального страха перед куклами, манекенами и прочими имитирующими людей предметами
Однако корни этого феномена куда глубже — в тех временах, когда любая кукла-статуэтка имела сакральный статус, изображая божество или дух, даже отождествляясь с ними и используясь в оккультных действиях. То есть кукла изначально имела мистическое значение и воспринималась, как объект серьёзный и опасный.
Но в данном случае этот множество раз использованный сюжет подаётся в неожиданном и даже шокирующем ракурсе. Вызвать шок страшной куклой у публики, привыкшей ко всевозможным хоррорным Аннабель и Чакам — дело мудрёное, но Рейнмастер уже неоднократно доказала в своей прозе, что на такие вещи вполне способна.
Мир рассказа тоже традиционен для данного автора — это тот самый мир Пасифика с отчётливым германским колоритом, который встречает нас во многих её произведениях. Все они довольно нуарны и особой веселостью не отличаются. Однако на их фоне «Плачущая куколка» выглядит совсем уж мрачно — например, по сравнению с другими сказками этого мира. Да и дело не в фантастической локации: «Герои проживают недалеко от Пасифика, но это совершенно не важно», — предуведомляет читателя автор, так оно и есть.
Как и всё творчество Рейнмастер, это рассказ о деградации человеческой души, превращении разумного существа в творящую злодейство машину. Да, это локации альтернативной Германии, и герои носят немецкие имена, но эта гофманианско-кафкианская история может быть помещена в любую точку пространства в любой момент времени. Или вообще вне их.
Сюжет, как и положено в сказке, обманчиво прост: главгер — мальчик по имени Петер Рабе живёт в маленьком городке с родителями и сестрой — белокурой Лизхен. ГГ «в меру возраста дерзок и шаловлив и отличался кипучей силой, которую направлял не туда. Но таковы уж все мальчишки!» И хоть он иногда огорчал родителей, в своей сестрёнке он души не чаял.
Но идиллия обрывается уже в самом начале — когда Петер находит уродливую говорящую куклу:
«Это была самая странная игрушка из всех, что он когда-либо видел. Белая, сшитая, по-видимому, из больничной марли. Решетка ткани туго обвивала узкое девичье тельце и узелок головы, измятый словно бы нарочно — так, что в изломах угадывались намётки скул и носа, очертания губ. Ручки и ножки жалостно свисали по сторонам, но когда Петер тронул их пальцем, затрепетали, как крылья бабочки».
Так в сказке появляется волшебный артефакт, в котором заключено зло. Кукла общается с Петером с помощью дикой песенки:
Айя, ойя,
ты где?
Твоё сердце
в беде…
Голос её угнетает героя: «Звонкий и пронзительно-жалобный — он вонзался в мозг как струна. Но струна ледяная, от которой живые сердца покрывались изморозью». Это явно инструмент порабощения живой души (и, кстати, инфернальное акустическое оружие уже возникало у Рейнмастер в другом произведении).
Конечно же, кукла играет роль трикстера, уводящего ГГ с прямого пути. В данном случае это вариант доппельгангера, злого двойника, традиционного для классической немецкой (и не только) прозы, начиная от романтизма. Ту же самую роль исполняет и Голландец Михель из «Холодного сердца» Вильгельма Гауфа, и тварь в колбочке из «Адского жителя» Фридриха де ла Мотт Фуке, и многие другие зловещие существа и предметы.
В описании первого контакта ГГ с куклой тоже слышатся отголоски литературных предшественников:
«Ай, до чего же острым оказалось прикосновение! Точно ледяной шип впился в грудь, проникая до сердца».
Думаю, это далеко не случайное созвучие со «Снежной королевой» Ханса Кристиана Андерсена, а именно с восклицанием Кая, поражённого осколками зеркала тролля:
«Ай! — вскрикнул вдруг мальчик: — Мне кольнуло прямо в сердце, и что-то попало в глаз!»
Отсюда начинается архетипический путь главгера, и сразу понятно, что ведёт он в кромешные бездны. Дьявольская кукла порабощает Петера, который становится в городке злобным изгоем. И напрасно Лизхен, символизирующая светлую сторону ГГ, пытается освободить его.
В отличие от андерсеновской Герды, она терпит поражение: брат по наущению куклы убивает её.
Пожалуй, это самая шокирующая сцена в и так изобилующей жестокими моментами сказке, и, наверное, правильно, что автор насколько возможно сократила её. Как бы то ни было, Петер становится Каином и теряет душу.
А дальше сказка всё круче уклоняется в мрачный сюрреализм. ГГ приходит в город Альтенвальд, где некий Доктор Зима заложил под ратушу бомбу, которая ожидает своего часа, чтобы взорваться. Этот персонаж отсылает к интеллектуальным злодеям из других книг Рейнмастер. Короткая вставка про бомбу выглядит многозначительно, зловеще, даже с намёком на апокалиптичность. Однако сказка — о мальчике Петере, и автор продолжает следить за его судьбой.
Альтенвальд — место символическое, странная аллегория той самой трансформации души живой в чудовищный механизм. Кажется, что город этот вне времени и пространства, что он симулякр, матрица:
«Электронное время, как его ни выкручивай, — фальшивое время. Если на горизонте розовеет заря, не спеши расчёсывать волосы: ты ещё не оторвал себя от подушки. Мысль никогда не спит, но бесцельно блуждает по кругу, пытаясь схватить за хвост и вчерашний, и завтрашний день».
Здесь нет ничего настоящего:
«…Всё здесь не то, из чего сделано. Любовь из сахара, ненависть из пластмассы».
Но при этом здесь активно копошится некая квазижизнь квазисуществ:
«Куда ни взгляни — всюду кишит какая-то пестроцветная, неразумная жизнь».
Это бастион зимы, невероятным образом соседствующий с палящим летом:
«Чёрные моторрад-снегоциклы с рычанием прыгали меж сугробов, а рядом царило красное лето, жестокое лето».
Но и это механистическо-иллюзорное существование разрушается энтропией, разлагается и растворяется в безвидности:
«Неба было уже не видать, только сизая хмарь, затянувшая горизонт. И пейзажи кругом одичали и сделались холоднее: мёрзлая грязь комьями липла к подошвам, бурьян протягивал свои сухие и ломкие ветки, словно хотел уцепить за куртку и немного попридержать».
Всё это вызывает лишь предчувствие неминуемого глобального конца и отчаяние:
«Давайте-ка проверим дверные засовы! Ставни тоже лучше проверить, пока совсем не стемнело, и мир не исчез, сменившись мёрзлым безмолвием арктической ночи. „Тик-так“, — щёлкает стрелка. Её стук отмеряет пределы жизни. Ведь время — это пространство, забытое и бесхозное, и не всякий поверит, что за проживание в нём нужно платить».
Кукла продолжает руководить ГГ и приводит его в среду солдат, похожих на волков воинов того самого Das Ende, Доктора Зимы. В их характеристике отчётливо ощущается инфернально-мертвенные нотки: воюющие против всех «зимние солдаты с окаменевшими лицами», напоминающие белых ходоков из фэнтезийной эпопеи Мартина. Петер становится одним из них. Удивительно, что капитан «волков» по имени Франц, «с глазами, сияющими как ледяные сапфиры», похоже, прекрасно осведомлён о существовании и функциях куклы. А, впрочем, все они проходят по одному ведомству…
«— Разве убивать хорошо? — поразился Петер.
— А ты спроси у своей куколки, — подмигнул ему капитан.
Петер спросил.
И куколка сказала ему».
Когда-то Петер, которого только начала порабощать кукла, был наказан отцом за то, что призывал войну. Теперь война эта разражается, и он становится её неотъемлемой частью — в стране начинается восстание против кайзера. Описание начала конца напоминает миниатюру Эжена Ионеско «Гнев», в котором ничтожное происшествие приводит к ядерному армагеддону:
«„Бункер-бар“ полыхнул так, что утянул за собой сразу несколько злачных районов. А там по цепочке пошло-поехало. На окраинах начались волнения, следом заштормило ремесленный люд, в Гёттенберге повесили церковного старосту, в Лимме торговцы погромили ряды чужаков, Розендорф в ответ пошёл войною на Лимм, соседний гау Вюрцхоф вспомнил про спорный надел в Розендорфе… Хох-хох! Всё что криво напилено да худо сколочено — отправится в печь!»
Отныне бал правят Зима и смерть:
«Танцуют все! — объявил Франц, выступая из снежного вихря».
Кульминация рассказа — зачистка «волками» городка, где живут родители Петера. И там он видит своего смертельно раненного отца. Сначала ГГ, вроде бы, испытывает скорбь, но потом ликующая кукла подавляет все его чувства. Он прошёл инициацию. Отныне кукла исчезает — он сам становится куклой, или же «куколка» превращается в чёрную бабочку зла. Так доппельгангер окончательно заменяет собой оригинал:
«Он стоял, вцепившись закостенелыми пальцами в приклад ружья, и медленно ворочал глазами, словно заводная кукла на старых часах».
Он не видит творящуюся резню, смерть отца и отчаянье матери. Ему всё это уже безразлично.
Это предельно трагичный, практически, безнадёжный финал. Более того — он перебрасывает жуткий мостик от героя сказки к нам, читателям. И мы понимаем, что между его выморочным иллюзорным миром и нашим, якобы реальным, есть слишком много пугающих соответствий.
«Петер здесь.
Он не видит.
И мы тоже — ничего не увидели».
При всём этом тотальном мраке рассказ написан удивительно поэтичным слогом. Фактически, это поэма в прозе. Во всяком случае, метафорика, как и всегда у Рейнмастер, на высоте, искусно рисуя тревожно-гнетущую, но очень яркую, впечатывающуюся в сознание картину:
«Печально, с тихим и скорбным шелестом смыкались ветви над чёрным зевом колодца. Из-под мшистых камней сочилась вода — прямо под узловатый корень дряхлого дерева, облепленного, словно опухолью, губчатой плотью трутовика».
Критиковать вещь, практически, не за что. Разве что мне не хватило в самом конце образа убитой Лизхен, растворяющейся в стираемом сознании Петера, что подчеркнуло бы глубину и безнадёжность его падения. Вероятно, можно было бы дать несколько больше внутреннего монолога героям, чтобы их мотивация и духовное состояние проявились яснее. В остальном же вещь великолепна, но вот читать её для развлечения категорически не рекомендую.
Имею возможность, способности и желание написать за разумную плату рецензию на Ваше произведение.