Иван Рышков

Значит, я написал не про возраст. Я написал про что-то более общее. Про боль, про гордость, про позднее «прости», про глупую надежду, которая живёт дольше разума. И ладно, что вы младше. Рана не смотрит в паспорт. Спасибо, что написали эти несколько слов. Они греют и вдохновляют,значит все было не зря. 

Спасибо за хороший рассказ.   Значит, я попал не в уши, а в дыхание. 

Табуретка СССР дырка сбоку в которую засунул голову 5 летний пацан. История из жизни. 

Спасибо, жду коментарии

Для меня это не новый жанр я уже писал в этом жанре. Вот еще один рассказ из жизни. Основано на реальных событиях.

Первое упоминание сахара - XIII век. В 1273 году тростниковый сахар впервые упоминается в русских летописях. XVI век - на царском столе. К этому времени сахар эпизодически появляется при дворе, но остаётся баснословно дорогим. При Алексее Михайловиче (XVII век) самый дешёвый сахар стоил рубль за пуд - на эти деньги можно было купить небольшое стадо овец или сотню кур. 

Печное варенье (томлёное, тёмное, тягучее) - это не десерт. Это терапия. Его ели не потому, что "хочется сладкого", а потому что "больше нечего положить в рот, чтобы почувствовать, что жизнь продолжается". И в этом смысле, конечно, оно слаще любого современного конфитюра. Потому что сахар - это химия. А "от горькой жизни" - водочка (кристальная как слеза) "ключница делала".

Я пробовал такое. У бабушки в деревне. В избе, где пахло дымом и кошками. Варенье было чёрным, густым, с мелкими косточками малины, которые хрустели на зубах. И есть его без хлеба было невозможно - приторно до слёз. Но почему-то хотелось ещё. Потому что за ним стояло что-то большее, чем "рецепт". Стояло время. Стояла жизнь. Стояла та самая "горькая жизнь", которую это варенье делало чуть слаще, а еще любовт и душа.

Fire Dobrov, вы снова здесь. И снова с вопросами, которые заставляют меня листать старые тетради и вспоминать, не соврал ли я где. 

Полоток (вяленый гусь) - это не "рецепт выходного дня". Это технология на грани пищевого терроризма. Ошибка в соли - и всё сгнило. Ошибка в подвеске - и мухи съели раньше, чем вы. Ошибка в температуре - и вместо деликатеса кусок химического оружия.

"Рискнуть" с полотком может только тот, у кого в погребе ещё пять гусей ждут своей очереди. А если гусь один? Если он последний? Если его забивали специально к празднику? Тогда никакого полотка. Тогда лучше зажарить его самым обычным, скучным, безопасным способом.

Это как "доедаю первую ложку супа и понимаю, что буду просить добавки". Очень рад, что книга зацепила с первых глав. И очень жду ваших впечатлений по мере погружения. Если какая-то глава особенно отзовётся или, наоборот, вызовет вопрос — пишите. Читатель, который предвкушает, — это читатель, который уже полюбил книгу до того, как дочитал.

Это, знаете, то самое "побочное действие", ради которого я пишу. Не чтобы вы запомнили название блюда или рецепт. А чтобы вы увидели за едой человека. Увидели руки, усталость, гордость, риск, мастерство. Увидели, что уличная еда — это не «тошнотворное нечто для бедных», а целая культура, экономика, искусство и ежедневный подвиг. Вот это честное "круто" дороже любых восторженных эпитетов. Потому что оно выстрадано. Вы посмотрели, сравнили, подумали — и изменили мнение. А большего книга и не просит.

Принимается с благодарностью. И если когда-нибудь захочется развернуть   в пару предложений — буду рад услышать, какое именно блюдо или глава вас зацепили.

Если текст вызывает аппетит (а не только мысли о высоком), значит, я попал не только в мозг, но и в желудок. Приходите за новой порцией — голод не тётка.

Спасибо за такую щедрую похвалу и за розу. Особенно ценно, что вы выделили именно то, ради чего я это писал: "не просто рецепт, а характер, культурный код и маленькое приключение". 

Смеюсь. Потому что коротко, как выстрел. Перья, пух, холод, усталость, и где-то в глубине души тихий голос: «А может, ну его? Может, просто макароны с тушёнкой?»

Спасибо что читаете) 

https://author.today/work/597705 про глухаря просили.

Сахар это адаптация под современную лень. А правильный, архаичный, честный вариант требует либо мёда, либо долгого выпаривания сока до состояния, когда он сам станет сиропом без всякого песка

Fire, я не писал про глухаря в этом сборнике (пока). Потому что да - глухарь сух, велик, и его грудка - это вызов любому повару. Единственный способ не получить подошву - это либо котлеты с салом, либо долгое томление в жидкой среде. Либо - что еще чаще - сделать из него бульон (костей много, вкуса много), а мясо пустить в паштет. Я обещаю вам отдельный рассказ (вне сборника) про глухаря. 

Вы абсолютно правы. И это - краеугольный камень всей "аутентичной кухни". Нельзя сделать "блюдо по старинному рецепту", если ты взял в магазине продукт, который даже не снился твоим предкам.

Домашняя утка - это не кряква. Фермерский индюк - не глухарь. Лебедь из подсобного хозяйства (такого не существует, но вдруг) - не тот лебедь, который жил на вольной воде и ел ряску, рыбу и ужас других лебедей.

И поэтому, когда я пишу "возьмите четырёх молодых крякв", я лукавлю. Потому что у моего читателя их нет. У него есть "утка" в вакуумной упаковке. И как только он кладёт её в утятницу - магия разрушается. Потому что она начинается не в духовке. Она начинается в болоте.

Fire, вы сейчас практически написали рецепт настоящих деревенских суточных щей, до картофельной эры.

Да, можно проще. Но «проще» — не значит «те самые». Крошево — это особый способ закваски капусты (рубленой, почти в труху, а не полосками). Оно даёт совсем другую кислоту, другую структуру супа — густоту, в которой ложка стоит. Это более дикий, агрессивный, деревенский вкус. Квашеная капуста — чище, удобнее.

Но если есть старое крошево — щи будут именно «старыми», а не «современными». И картошка там, по идее, вообще не нужна. Традиционные щи (до картошки) густели за счёт капусты, муки (реже) или просто были жидкими. Картошка пришла позже и стала балластом и тяжестью в животе.

Крамольная мысль — не крамольная, а архаичная. Так что да: щи без картошки — это не ошибка, а возвращение к корням. Как никак старославянская кухня "ПРиданье старины глубокой"

Попробуйте приготовить, благо рецепт в конце рассказа есть. Если найдёте крошево. И если не боитесь гастрономической правды, которая не нуждается в клубнях.

Репа — это овощ, который пережил страшную несправедливость. Её кормили скотине. Картошка пришла — и репу забыли. А ведь когда-то репа была звездой: её ели сырой, пареной, варёной, в супах, в кашах, с мёдом, с солью. Потому что она растёт на бедных почвах, хранится до весны и даёт сытость без жира.

«Гадость» — это Вам кажется, потому что вы, скорее всего, пробовали старую, горькую, плохо приготовленную репу или у повора ручки заточены под одно место. А хорошая репа (молодая, сладкая, правильного сорта) и правильно приготовленая — это не гадость. Это предок всей корнеплодной цивилизации.

Как её использовали? Да всё так же, как картошку. Только без картошки. Репа с квасом, репа с грибами, репа в печи, репа, томлёная с луком и крупой. Пареная репа — это, между прочим, была та самая «проще пареной репы» еда. То есть вообще ничего сложнее, чем сварить и размять. У меня 5 рассказ про репу, дождитесь.

Спасибо, что добавили. Теперь сборник живёт не только у меня в голове, но и у вас в «библиотеке». А это, знаете, почти как переезд в новый дом.

Это именно то, ради чего я писал: не развлечь, а вернуть из небытия.

Fire, спасибо. «Хорошо написано» — коротко, сухо, без надрыва.  Как крутон, который не размокает в супе. Рад, что вы оценили именно качество письма, а не только необычность блюд. Для автора это важно — чтобы не просто удивляли, но и держали внимание на уровне фразы. Приходите за новыми порциями. Будет ещё и странно.

Вячеслав, «Великолепно! Вкусно! Образно!!!» — три восклицательных знака, три эпитета, и все в точку. Это как дегустационный сет: маленькая порция похвалы, но каждая ложка — с характером.  Я рад, что сборник зашёл именно таким — не только «познавательно», но и «вкусно» (в прямом и переносном смысле). Обещаю, что и дальше в этом цикле будет образно - иногда до галлюцинаций.

Вы пишете интересно. Вы думаете о читателе. Вы готовы оставлять пространство для выбора. Это много.Но если вы хотите знать, куда на самом деле упал мяч - просите говорить. Прямо. "Напишите, кто, по-вашему, злодей в этом рассказе". И читайте ответы. Даже если они не совпадут с вашим "однозначным мнением".

Может оказаться, что "ненавижу этого гада" написали те, кого вы совсем не ждали. И вот тогда начнётся самое интересное.

Да, нюансы - это проклятие и благословение литературы. Без них текст плоский, как поднос. С ними - текст живёт,  путается под ногами бесит читателя, который хотел быстрого и простого "да" или "нет", а вы ему предлагаете "может быть". Комментарии это не монолог, а диалог чтобы правильнее понять что от тебя хотят. Вы же не залезете в голову каждому. Есть что то среднее, наша задача( как писателя) найти эту золотую середину. Главное чтобы не было равнодушия.

 Всё реально. Каллу де Кабрету-  это настоящий, аутентичный, документально подтверждённый сыр. Более того  он запрещён к продаже в ЕС официально. Сами понимаете, его делают не в стерильных условиях завода, он созревает внутри козьего желудка. Потому что при созревании появляются личинки. И потому что после прочтения его описания у европейского чиновника пропал аппетит до конца жизни. Продукт реальный. Ощущения — да. Конкретные обстоятельства — скомпонованы для лучшего удара по читательским рецепторам. Если Вам зашло попробуйте Саумаген https://author.today/work/580412

Да. Именно так. И это тоже надо уметь видеть и вовремя распознать. Потому что если в каждой фразе искать глубокий смысл и подтекст, можно сойти с ума. И читателю, и автору. Автору быстрее он пишет книгу.

Главное не обидеться на читателя, который "не так понял". Не начать объяснять: ""Я имел в виду вот это!" Потому что как только вы начинаете объяснять - все полный капец( вы сдались). Хороший текст должен выдерживать разные прочтения. Даже те, которые автору кажутся "неправильными".

С комментариями намного сложнее. Потому что комментарий — это не текст. Это разговор. И если читатель говорит "ты дурак" (а вы слышите "ты гений прозы"), тут уже не до литературной многозначности. Тут надо уточнять, либо идти к психиатру. Сарказм или комплимент? А может, усталость? Стресс на работе, жена не дала. А может, читатель просто неудачно пошутил? А может, это вы устали и видите врагов там, где их нет?

Я не знаю ответа. Знаю только, что комментарии — это отдельный жанр. И иногда понять их сложнее, чем написать книгу. Люди все разные.

Нет, сам пишу. Хотя какой ИИ признается? 

Вы — кратки, точны и бескомпромиссны.

Да, есть места, где многозначность — спасение текста. А есть места, где сказанное "да" должно звучать как "да", а не как "а может, и нет" (прям как женщина ). Сцена признания в любви не терпит "ну, это смотря как посмотреть". И сцена предательства, если её размыть намёками, превращается просто в неловкость.

Но в том и состоит мастерство (к которому я только стремлюсь): понять, где нужна хирургическая точность, а где — пространство для читательского интереса.

"Тот самый случай, когда книга оживает" — вот это, знаете, очень точная формулировка.

Мёртвая книга — это та, где всё ясно с первой страницы и до последней. Где нет места сомнению. Где читатель не спорит с автором и с самим собой. Он просто... потребляет. Перелистывает.Проглатывает и пабам .... забывает.

А живая — та, в которой иногда хочется вернуться на три страницы назад и перечитать. Потому что вдруг показалось, что там было что-то ещё. Потому что герой поступил не так, как ты ожидал, и теперь ты злишься на него — и на автора. Потому что сцена, которая сначала показалась смешной, через двадцать страниц оборачивается эхом чужой боли.

Вы меня поняли. И сформулировали лучше, чем я сам.

Алёна, вы сейчас написали, пожалуй, самую честную и самую опасную авторскую формулу.

-Я всех своих героев люблю. Даже тех, кто ведёт себя очень нехорошо. Просто у них есть причины.

И знаете. Я вам верю. Потому что только так и можно писать живых людей — не злодеев ради злодейства, не "плохишей" ради сюжетного конфликта, а существ, у которых есть своя правда. Даже если эта правда для других выглядит как подлость.

Но вот тут-то и кроется главный подвох, о котором вы, возможно, не думали.

Когда автор любит всех своих героев — читатель этого не знает. Читатель видит только поступки. И если один персонаж "немного нехорошо" обошёлся с другим, которого читатель тоже любит — читатель не будет искать "тысячу уважительных причин". Он просто закроет книгу и напишет в комментариях: " Сволоч.Ненавижу этого гада!

И вот здесь автор оказывается перед выбором.

Либо он пишет для себя — и тогда "я всех люблю" достаточно.

Либо он пишет для читателя — и тогда он обязан сделать так, чтобы читатель тоже увидел эти причины. Или хотя бы заподозрил их наличие. До того, как вынесет приговор.

Я, если честно, за второй вариант.

Просто проверьте иногда: а видит ли читатель те самые "уважительные причины"? Или вы оставили их только в своей голове?

Александр, а вы — внимательный. И требовательный. И это правильно.

Действительно, сижу тут, развожу читателей и писателей на откровенность, задаю вопросы про снобизм, страх, любовь к уродливой еде, а сам... ну, сам я в основном про саумаген и киноа. И про то, как внутренний голос шепчет «фу, какаха», а потом оказывается, что вкусно.

Боюсь я. Не саумагена — его я уже перерос. И не критики — к ней привык.

Боюсь, что если начну слишком серьёзно про себя — получится или пафосно (я писатель, я страдаю), или нытьём (никто не понимает), или — что хуже всего — смешно. Не тем смехом, который я люблю (ироничным, колким, интеллигентным), а тем, от которого хочется закрыть вкладку и сделать вид, что не читал.

Поэтому я прячусь за еду. За картошку, за свиной желудок, за воспоминания о Пфальце. Это удобно. Это безопасно. И это, чёрт возьми, работает — потому что через тарелку, через своих героев,ситуациии я про себя говорю больше, чем через прямой монолог.

Станислав, я бы сказал скромнее: заглянул в собственную — а получилось, что в универсальную.

Потому что любой автор, который пишет честно, рано или поздно обнаруживает: его личные тараканы, его страхи, его способ обижаться и гордиться — вдруг оказываются чьими-то ещё. И это одновременно пугает (нет, ну какой же я обычный) и спасает (я не один такой).

Заглянул. И теперь уже не вылезу.

Я был бы счастлив, если бы кто-нибудь когда-нибудь написал про моего героя: Я бы в такого влюбилась. Но я бы и испугался. Потому что с этого момента каждое его действие — это удар по живому сердцу. И не дай бог это сердце разбить просто так, ради дешёвого твиста.

Алекс, вы привели идеальную метафору. Честную, немного циничную и абсолютно жизненную.

Фаворит — не значит лучший. Но другого измерения качества продукта у меня для вас нет.

И это та самая большая проблема любого читателя (и любого едока), который оказывается перед выбором. Объективного рейтинга нет. Гарантий нет. Есть только авторитеты, толпа и проверенные бренды. Вот вы и идёте в Мак — потому что он предсказуем, гигиеничен и не подведёт. Потому что диарея в чужой стране — это слишком большая плата за гастрономическое любопытство.

Но, Алекс, здесь же скрыт и главный обман.

Вы идёте в Мак в Индии не потому, что он «лучший». А потому что он безопасный. И со временем этот безопасный начинает казаться вам нормальным. А всё, что за его пределами, — подозрительным. И вы всё реже рискуете. А потом возвращаетесь домой и понимаете: вы были в Индии, но так и не попробовали Индию. Вы ели гамбургер. Который можно съесть в любой стране мира.

С книгами — та же история. Читатель идёт к мастодонтам, к топам, к бестселлерам, потому что им безопасно доверять. Их хвалят. Их не стыдно читать. Про них можно поговорить в "умной компании". А то, что не в топе, — придорожная кухня. На свой страх и риск.

И в этом смысле я пишу не для тех, кто ищет Мак. И не для тех, кто боится диареи. Я пишу для тех, кто однажды решил: А давай рискнём. Что-то пахнет очень вкусно, хоть и подозрительно. И оказалось — не зря.

Это, знаете, как если бы вы всё-таки свернули с главной улицы, зашли в маленькую таверну без вывески и сказали: Дайте что-то своё, местное, чего туристы не пробуют. Рискнули. И не пожалели.

Может быть, теперь и в Индии, когда в следующий раз поедете, попробуете не Мак? Хотя бы маленькую тележку. Хотя бы один раз. На свой страх и риск. Вдруг окажется, что это и есть та самая Индия, за которой вы ехали через полмира.

Вы описали ровно то, о чём я писал в посте. Идеального разделения на «хороших» и «плохих» не бывает. Даже скотина может быть чьим-то отцом. Даже мерзавец может страдать. Даже тот, кого надо презирать, вызывает жалость — не потому что он этого заслужил, а потому что он живой.

«Да есть» — Александр, вы снова в своём репертуаре. Два слова — и полный ответ. Коротко, ёмко, без воды. «Да есть» — и всё понятно. И герои есть. И обожаете вы их вопреки здравому смыслу. И сами знаете, кто это. И комментарий не требуют. Мой батюшка как-то сказал - это его коронная фраза "Да есть - на жопе шерсть". 

Станислав, «пара совсем не бощьших персонажей: воровка и латинский бандитос» — «небольших» — да вы скромник. В моём опыте именно такие «небольшие» роли часто становятся самыми живыми. Потому что автор не боится дать им настоящий характер. Не гладкий, не адаптированный под главного героя, а такой, какой есть — с риском, с запахом, с «бандитосом».

Так что не скромничайте. Если персонажи — пусть даже «небольшие» — запомнились вам самому, они запомнятся и читателю. И это важнее любого хронометража.

Вячеслав, это прикольно.

«С учётом того, что многих пишу с реальных людей... часто убиваю. С удовольствием».

Это, знаете, такой способ решения конфликтов, который доступен только писателям. В реальной жизни нельзя придушить коллегу, который бесит. А на бумаге — можно. И никто тебя не посадит. И даже психотерапевт не осудит. Скажет: «хорошая разрядка».

Но вопрос (чисто из любопытства): а те, кого вы «убили с удовольствием», они знают, что стали прототипами? И догадываются, что их ждало на страницах? Потому что если догадываются — это уже совсем другой коленкор.

Anira, «читатель не всегда это оценивает так, как я планирую» — вот это, наверное, самая частая авторская боль. Ты вложил душу, эмоции, реакции, а читатель проходит мимо или (хуже) понимает всё ровно наоборот.

Но знаете что? Это не страшно. Страшно, когда читатель вообще ничего не чувствует. А если оценивает «не так» — значит, зацепило. Значит, герой живой. Живой, активный, неудобный — он всех оставляет не равнодушными. Даже если не в ту сторону.

Так что продолжайте вкладывать. Те, кому надо — поймут правильно. Или неправильно, но останутся.

Алекс, вы — как всегда — с бритвой наперевес. Статистика показывает: Мери Сью здесь в фаворе и только она. Увы.

Знаете, я не буду спорить. Потому что вы правы — если смотреть на рейтинги, топы, лайки, то да. Гладкие, правильные, удобные герои (и героини) собирают больше. Быстрее. Проще.

Но позвольте мне сказать одну крамольную вещь.

Фаворит — не значит лучший.

Мери Сью — это как фастфуд. Быстро, сытно, понятно, заходит всем. А сложные, неудобные, бесящие герои — это как саумаген. Сначала выглядит как гастрономическое недоразумение, а потом оказывается, что это любовь на всю жизнь. Просто не для всех.

И мой рассказ попал в Ваш список, благодарствую 

Дмитрий, я прочитал ваш комментарий. Полностью. Не отмахиваюсь. Вы злы. И у вашей злости есть причины. Индийская уличная еда может выглядеть страшно. И я не собираюсь убеждать вас, что вы ничего не видели или что вам всё показалось.Я просто хочу уточнить одну вещь. Моя книга не о том, что в Индии всё стерильно и прекрасно. Моя книга о том, что еда там способна говорить. О культуре. О людях. О том, как они готовят для своих семей. Как передают рецепты через поколения. Я не популяризирую антисанитарию. Я рассказываю истории. А истории не бывают только чистыми и только грязными. Они бывают разными. Насчёт нейросети. Вы имеете право думать так, как считаете нужным. Но я пишу сам. Каждый абзац. Каждый рецепт. Каждую историю.  Вы сказали, что книгу почти никому не интересно читать. Но у неё есть читатели. Они пишут мне. Им интересно. Мне этого достаточно. Вот вы что-то написали? Вы сами не интересны никому и Ваши комментарии тоже. Вы только и можете хейтить других авторов чтобы привлечь внимание к своей никчемной персоне.

Василий, приветствую. Я прочитал их несколько раз. И каждый раз находил что-то новое. Про Дал Макхани и разговор с женой. Вы сказали, что до индийской любви в еде вам далеко. Но, Василий, может быть, дело не в расстоянии. Индийская кухня не требует, чтобы вы становились индусом. Она требует, чтобы вы чувствовали тех, для кого готовите. Ваша жена услышала это в тексте и сказала «это про тебя». Значит, вы уже делаете главное. Остальное просто оттенки. Про книгу как шедевр. Вы подобрали сильные слова. Книга не любит спешки. Сейчас это половина. Это точно. Её нельзя проглотить за вечер. Она просит времени, тишины и внимания. И когда вы говорите, что хотите бумажную версию для медленного чтения, я понимаю, о чём вы. Экран не передаёт вес. Про приключения и культуру. Вы разделили книгу на две части. Кулинария и путешествие. И это правильно. Потому что рецепт сам по себе мёртв. Он оживает только через историю, через жест, через запах, который вы запомнили. Спасибо, что почувствовали это. Бумажная версия вопрос времени. Если книга найдёт достаточно читателей, которые готовы не просто скачать, а заплатить и ждать, я сделаю её. Спасибо за эту мечту.

Дмитрий, я понимаю вашу реакцию. Индия устроена так, что сразу выключает всё западное представление о чистоте, порядке и гигиене. Это правда. Но одно дело — не мойся. Другое дело — не готовь. Уличная еда в Индии, особенно там, где на неё ходят местные, не просто выживает. Она формирует вкус целых поколений. Люди живут в этой системе. Они знают, где можно есть, а где нельзя. И знают, почему сегодня можно, а завтра уже нет. Турист этого не видит. Поэтому да, для нас это часто жесть. Но называть всё, что не вписывается в наш стандарт, «несовместимым с нормальной едой», значит отказываться от огромного мира вкусов. Я не говорю, что надо есть с пола. Я говорю, что прежде чем сказать «это невозможно», иногда стоит спросить: а как же они тут выжили столько лет?

Каролина, спасибо. Вы написали про бурю, страсть и грани. Про низменные чувства и небеса. Это сильные слова. И я рад, что текст вызвал такую реакцию.«Редактор, которого я не знаю» это история про ожидание. Когда человек придумывает себе образ из нескольких фраз и подписей. И боится разрушить его реальной встречей. Страх оказаться лучше или хуже того, кого вы себе нарисовали, иногда сильнее любых привязанностей.Про страсть на бумаге вы точно заметили. Письма и правки могут быть даже откровеннее, чем живой разговор. За текстом легче спрятаться. Но и легче быть настоящим. Спасибо, что почувствовали это напряжение.