Павел Ремизов

Утром двадцать восьмого июля 2010 года студента Артёма Ракитина сбила «Газель» на переходе у «Сокола». Вечером того же дня он сидел в баре на Ленинградке, но уже как громила под два метра, весь в шрамах, с наколкой, которую никто не может прочесть.

Между утром и вечером для него прошло триста лет. Триста лет в Мире-Крепости, где мёртвые со всех миров обычной реальности держат Прорывы Фантазий, чтобы не проснулись спящие боги. Там его звали Дикий. Там он стал легендой и в последнем бою закрыл собою само небо.

Он вернулся.

Один. В Москву, которая задыхается в торфяном дыму и ни с кем не воюет. У него нет паспорта, нет дома, нет войны. Есть визитка охранного агентства, визитка врача, который работает с ветеранами, и авторитет за соседним столом, решивший, что такого лучше купить, чем иметь врагом...

Мирная жизнь не для него.

Только он ещё не знает, зачем на самом деле вернулся.

Покров 1708 года. Андрей Покровский выиграл свою первую войну: лейб-медик, травивший московских купцов ртутью, разоблачён, у вчерашнего поповича своя палата и указ государя — быть при армии лекарем.

Армия уходит на юг, куда повернули шведы. Впереди Шведы, зима, какой не помнят старики, и полки, которые теряют от поноса и горячки больше, чем от пуль врагов. Чистые руки и кипячёная вода в одной палате — чудо. На целую армию — драка с полковыми лекарями, интендантами и подрядчиком, который кормит солдат гнилыми сухарями и едет в том же обозе.

Разоблачённый лейб-медик тоже здесь, при лазаретах. А в кармане у Андрея записка с чужой печатью: тот, кто заказал отравление, всё ещё не найден.

Лето 1977-го. В Волчьих Бродах есть больница, которую так и не закрыли, есть список доноров, рация и фельдшеры, которые больше не боятся крови. Нет второго хирурга, анестезиста и времени.

Виктор Ильич Кораблёв оперировал в двадцать первом веке, а очнулся в семьдесят четвёртом, в чужом теле и на чужом участке. Три года он доказывал, что ему здесь место. Теперь вопрос другой: что останется после него?

Новый корпус, который колхоз строит своим кирпичом...

Студенты, которые приехали на практику и не захотели уезжать...

Курган, где Илизаров ставит на ноги тех, кого везде записали в калеки...

Олимпиада по телевизору, «ограниченный контингент» по радио и августовская ночь, когда весь район работает как одна больница...

А ещё мальчик Витя из Набережных Челнов. Ему девять, он таскает за дядей фотоаппарат и спрашивает, как называется нитка, которой шьют...

Андрей Вершинин был хорошим врачом, пока не сел в коляску с травмой, от которой не лечат. Он согласился на эксперимент — загрузить в свою память знания медицины, собранные поколениями учёных, но умер на процедуре и очнулся в 1707 году в мертвецкой московского гошпиталя, в теле девятнадцатилетнего поповича. Он знает о крови, заразе и боли больше всей Европы — и ни разу не держал в руках ланцет. В первый же день он видит то, чего не видит лейб-медик: богатого купца не лечат, а травят ртутью. Лейб-медик дал ему три дня на лечение. А на Новый год на «воскресшего лекаря» хочет посмотреть сам царь.

Больницу не закрыли — и больных повезли со всего района. В августе он теряет человека: не оттого, что плохо оперировал, а оттого, что нет крови и нет второй пары рук.

С этой ночи он перестаёт лечить и начинает строить — донорский список, фельдшерский пункт, учеников. А из области уже едут закрывать районную хирургию: девяносто шесть вёрст до межрайонного центра.

Потом приходит паводок — и у него остаётся только голос в радиоэфире.

Хирург скорой помощи умер на смене — и очнулся в 1974-м, в теле выпускника мединститута, которого распределили в глухую участковую больницу.

Он знает медицину на полвека вперёд. Только половину этого знания применить нечем: нет аппаратуры, нет препаратов, нет права, нет людей. А чего он не знает совсем, так это как здесь всё устроено: кому писать, кого просить, почему нельзя просто взять, и сделать правильно.

Три года по распределению. Четыре деревни. Один врач...

И бумага из района, в которой сказано, что с первого июля больницы здесь не будет.