Arden

Тридцать лет я строил чужие дома, а погиб на собственном объекте, когда сорвалась плохо закреплённая плита. Очнулся в октябре 1992 года, в своём двадцатилетнем теле, в семейной общаге в Люблине, где отец должен бандитам полторы тысячи долларов, а мать занимает у соседей до зарплаты, которую не платят третий месяц.

Страна разваливается, цемента не достать, зато у меня есть опыт, которого здесь ни у кого нет, и странная Система Сметы. Она видит гнилую проводку под свежей штукатуркой, называет настоящую цену любой работы и честно говорит, кто в бригаде мастер, а кто только водку носит. Руки, правда, у меня пока двадцатилетние, и это Система тоже честно пишет.

Скоро новые русские захотят ремонт «как в Европе», и я знаю, как его сделать и где взять материалы. Осталось собрать бригаду, найти заказчика и до Нового года отдать долг тем, кто решает вопросы не сметой.

Первый заказ — кухня в сталинке. Хозяин платит долларами и смотрит так, будто уже выбирает место, где меня закопать.

Пятого декабря сорок первого года я впервые увидел на штабной карте красную стрелку, направленную на запад.

Полгода до этого я шёл на восток — через белорусские леса, болота и чужие тылы, утопив в торфяном озере свою первую машину и вписав в чужую клеёнчатую тетрадь двести восемьдесят три фамилии. Теперь мы наступаем, и тут выясняется неприятная вещь: обороняться и бить из засад я научился, а наступать не умеет никто в моей роте, включая меня самого, и учиться этому приходится на собственных людях.

В конце января мне показывают карту прорыва на Вязьму, и я сразу вижу узкую горловину, которую немцы перережут через неделю. Летом я молчал, потому что лейтенанта, знающего будущее, отвезли бы куда следует. На этот раз я сажусь за расчёт, дохожу с ним до штаба армии и узнаю, что там всё это посчитали на неделю раньше меня, а ответ сверху уже пришёл: резервов нет, приказ остаётся в силе.

Через десять дней горловина закрылась, и вместе со мной в кольце оказалась вся ударная группировка наше

Лето 1977-го. В Волчьих Бродах есть больница, которую так и не закрыли, есть список доноров, рация и фельдшеры, которые больше не боятся крови. Нет второго хирурга, анестезиста и времени.

Виктор Ильич Кораблёв оперировал в двадцать первом веке, а очнулся в семьдесят четвёртом, в чужом теле и на чужом участке. Три года он доказывал, что ему здесь место. Теперь вопрос другой: что останется после него?

Новый корпус, который колхоз строит своим кирпичом...

Студенты, которые приехали на практику и не захотели уезжать...

Курган, где Илизаров ставит на ноги тех, кого везде записали в калеки...

Олимпиада по телевизору, «ограниченный контингент» по радио и августовская ночь, когда весь район работает как одна больница...

А ещё мальчик Витя из Набережных Челнов. Ему девять, он таскает за дядей фотоаппарат и спрашивает, как называется нитка, которой шьют...

Тридцать лет я вытаскивал людей с того света, а потом не успели вытащить меня.

Очнулся я в Москве осенью 1979 года, в теле фельдшера скорой Лёшки Малинина — прогульщика, растяпы и главного посмешища подстанции. И первое, что сообщила мне странная Система в углу глаза: в крови нового тела яд, и жить мне осталось шесть часов.

Кто-то очень хотел, чтобы безобидный неудачник умер. Не вышло.

Теперь у меня есть старый РАФ с мигалкой, чемоданчик с лекарствами образца семьдесят девятого года, заведующий, который спит и видит, как меня выгоняет, мама с больным сердцем, которой Система отмерила меньше года, — и отравитель, который скоро узнает, что я жив.

До Олимпиады меньше года. Смерть отменяется.

Больницу не закрыли — и больных повезли со всего района. В августе он теряет человека: не оттого, что плохо оперировал, а оттого, что нет крови и нет второй пары рук.

С этой ночи он перестаёт лечить и начинает строить — донорский список, фельдшерский пункт, учеников. А из области уже едут закрывать районную хирургию: девяносто шесть вёрст до межрайонного центра.

Потом приходит паводок — и у него остаётся только голос в радиоэфире.

Я тридцать лет оценивал чужое прошлое: держал в руках кольца, часы, иконы — и называл цену. А умер за прилавком, в пустом зале, и никто этого даже не заметил.

Очнулся в чужом теле, в городе Грозен, где магия — такой же товар, как хлеб. Мне достался ломбард на Ржавой улице: гнилые ставни, пустые полки, долг прежнего хозяина и очередь кредиторов у двери.

Зато вместе с телом ко мне пришла Система Оценщика. Она показывает истинную историю любой вещи. Кто её держал, что с ней делали, чего она стоит на самом деле.

Люди несут мне хлам от отчаяния. Погнутую ложку за три медяка. Сломанный амулет. Старый нож без клейма.

Они не знают, что держали в руках. А я знаю.

Ломбард откроется завтра. И первым, что я куплю за три медяка, окажется вещь, из-за которой меня начнут искать по всему королевству.

Первая же мысль после звука сирены — не «где я», а «сколько у меня времени до того, как всё это сгорит».

Я — офицер-танкист из будущего, и я точно знаю, что произойдёт в ближайшие недели. Знаю, какие части попадут в котёл под Белостоком. Знаю, куда придёт немецкий клин через три дня. И знаю, что взвод мальчишек-срочников, которым я теперь командую, по учебнику истории должен погибнуть в первом же бою — бездарно, без единого шанса, потому что приказ будет «наступать немедленно».

Менять историю целиком я не могу. Но я могу спасти этих троих сержантов. Этот танковый взвод. Эту роту. Каждый раз, когда я знаю, что случится дальше, — это шанс сделать иначе.

Три Т-34, неполный боекомплект и утро 22 июня, которое я помню по датам в учебнике. Немцы прут клиньями, не считая потерь. Я — единственный на этом участке фронта, кто знает, что лобовая атака без разведки означает не смерть в бою, а смерть напрасно.

Я не побегу на восток. Я соберу пехоту вокруг брони, найду связь со штабом и буду бит

Хирург скорой помощи умер на смене — и очнулся в 1974-м, в теле выпускника мединститута, которого распределили в глухую участковую больницу.

Он знает медицину на полвека вперёд. Только половину этого знания применить нечем: нет аппаратуры, нет препаратов, нет права, нет людей. А чего он не знает совсем, так это как здесь всё устроено: кому писать, кого просить, почему нельзя просто взять, и сделать правильно.

Три года по распределению. Четыре деревни. Один врач...

И бумага из района, в которой сказано, что с первого июля больницы здесь не будет.

22 июня 1941 года, 4:15 утра. Брестская крепость просыпается не от горна — от разрыва.

Ефрейтор Андрей Волков должен был в этот день просто отоспаться после субботних танцев. Вместо этого мир вокруг него разлетелся на куски вместе с прежней жизнью — а когда сознание вернулось, оно оказалось чужим.

Максим Соснин помнит другую войну. Другое время. И — что страшнее всего — помнит, чем закончилась именно эта оборона: крепость продержится не часы, а недели, но почти никто из тех, кто держит её сейчас, не доживёт до этой славы.

Изменить всю историю в одиночку невозможно. Но, может быть, получится изменить то, что происходит в пределах одного моста, одного каземата, одной жизни за раз — если действовать быстро, если не ошибиться и если однополчане не поймут раньше времени, что боец, которого они знали два года, вдруг стал совсем другим человеком.

Первый день самой страшной войны. Первый день второго шанса. И время, как всегда на войне, работает против него.

В реальном мире я прикован к инвалидному креслу, а моя жизнь — это четыре стены и бесконечные серые будни. Но всё изменилось с выходом новой ультра-реалистичной VR-MMO «Ведьмак: Эпоха Руин».

Здесь нет Геральта из Ривии, старые чародейки сгинули в огне интриг, а заброшенный Каэр Морхен осаждают орды голодных тварей. Мир Неведомых Земель погряз в хаосе, войне и крови, и система ищет новых героев.

Мой ник — Арден. В моих руках стальной меч, на груди — медальон, а впереди — сотни смертоносных квестов. Я больше не беспомощный калека. Я — ведьмак нового образца. И горе тем монстрам, что встанут на моем пути к вершине.

Он умер в мире, где был никому не нужен.

Арен приходит в себя на берегу реки — в мире без магических чудес и громких подвигов. Здесь ценят не силу и не судьбу, а труд, терпение и вкус.

Старая таверна на окраине королевства давно приходит в упадок. Вдова с тремя детьми держится из последних сил, а посетители заходят всё реже.

Арен остаётся здесь ненадолго — так он думает сначала.

Он не воин и не маг. Всё, что у него есть, — память рук и умение готовить.

Но иногда простой суп может изменить больше, чем заклинание.

Это история о медленном росте, человеческом тепле, втором шансе и обыкновенных чудесах, которые случаются там, где их совсем не ждут.

Создано с помощью нейросети

Конец света застал меня в очереди за любимым капучино. Небо треснуло, на газонах заспавнились кровожадные мутанты, а перед глазами всплыло синее системное окно: «Добро пожаловать в Апокалипсис!»

Люди в панике, машины горят, привычный мир летит в бездну.

А я? А я просто делаю глоток кофе.

Видите ли, я уже умирал в этом системном аду десять лет спустя. И возвращаться на дно пищевой цепи не планирую. У меня есть знания будущего, зашкаливающий цинизм и бейсбольная бита, которой очень не терпится проверить на прочность черепа местной фауны.

Выживать? Спасать человечество в сияющих доспехах? Оставьте это героям. Я здесь, чтобы забрать лучшие читы, скупить топовые артефакты за бесценок и заставить лагающую Систему работать на меня.

Алена — психолог, привыкшая препарировать чужие страхи. Но после самоубийства пациента и краха карьеры её собственный рассудок дает трещину.

Спасение кажется бредом: письмо от бабушки, похороненной три года назад, зовет в Заблудье — деревню, которой нет на картах. Там телефоны молчат, а местные смотрят сквозь тебя пустыми глазами. Там по ночам с болот доносится скрежет когтей по кости.

В Заблудье правит Голод, пожирающий не тела, а души. Здесь воспоминания — единственная валюта. Чтобы выжить, Алене придется сделать невозможное: не забыть, а вспомнить. И встретить то, от чего она бежала всю жизнь.

Февраль 1945 года. Остров Иводзима.

Здесь нет воды, только запах серы и гниющей плоти. Здесь нет надежды, только приказ генерала Курибаяси: «Никто не должен умереть, пока не заберет с собой десять врагов».

Такеши — не прирожденный убийца. Он бывший студент-художник из Киото, чьи пальцы привыкли держать кисть для каллиграфии, а не затвор винтовки «Арисака». Но теперь его дом — раскаленные туннели горы Сурибати, а его холст — черный вулканический песок, пропитанный кровью.

Против него — стальная армада флота США, напалм и огнеметы, выжигающие норы. Рядом с ним — безумие, жажда и фанатичная преданность Императору.

История о том, как остаться человеком в аду, где даже смерть стала рутинной работой. И о последнем рисунке, который окажется важнее жизни.