Первая же мысль после звука сирены — не «где я», а «сколько у меня времени до того, как всё это сгорит».
Я — офицер-танкист из будущего, и я точно знаю, что произойдёт в ближайшие недели. Знаю, какие части попадут в котёл под Белостоком. Знаю, куда придёт немецкий клин через три дня. И знаю, что взвод мальчишек-срочников, которым я теперь командую, по учебнику истории должен погибнуть в первом же бою — бездарно, без единого шанса, потому что приказ будет «наступать немедленно».
Менять историю целиком я не могу. Но я могу спасти этих троих сержантов. Этот танковый взвод. Эту роту. Каждый раз, когда я знаю, что случится дальше, — это шанс сделать иначе.
Три Т-34, неполный боекомплект и утро 22 июня, которое я помню по датам в учебнике. Немцы прут клиньями, не считая потерь. Я — единственный на этом участке фронта, кто знает, что лобовая атака без разведки означает не смерть в бою, а смерть напрасно.
Я не побегу на восток. Я соберу пехоту вокруг брони, найду связь со штабом и буду бит
